В купе он забросил сумку на верхнюю полку и забрался за ней следом туда же. Вдруг почувствовав себя в полной безопасности, он неожиданно забыл обо всем на свете и провалился в сон, словно вернулся назад, во время до рождения. Ему было тепло и покойно, вагон мерно качался, колеса постукивали, все убаюкивало. Так, уткнувшись лицом в стенку, в позе эмбриона он и проспал всю дорогу до Сальви.
6.
Дрожащей рукой, конечно, коснулся он кнопки звонка у дверей родного дома. Сердце замерло, словно звонок напрямую соединялся с ним, и прикосновение было слишком грубым. Сладкой мелодией узнавания отозвались в нем приглушенные запахи и слабые шорохи жизни – той жизни, от которой он был отлучен.
Шаги за дверью, поворот ключа в замке, щелчок...
– Люкс! Господи...
Обожгло безжалостно: как же постарела мать!
– Мама!
Боже! Что же это?
Из-за плеча матери, словно ее отражение в темном зеркале времени, выглянула другая женщина, он не сразу ее узнал.
– Бабуля! И ты здесь! Неужели все в сборе?
Обнимая сразу и мать, и бабушку, он, как истинный блудный сын, припав к камням отчего дома, был оглушен обрушившимися на него волнами печали и радости, захлебывался и упивался ими и быстро хмелел. Не прошенная едкая слеза, отнюдь не скупая мужская, навернулась на глаза. Он долго растирал ее тыльной стороной ладони, словно это некая неприятная инородность, вроде песчинки, которую он никак не может извлечь из-за саднящего века. И вот тут, быть может, впервые, произошла в нем какая-то подвижка. Обнимая щуплые плечи прильнувших к нему женщин, стараясь унять, а получалось – принять в себя их беспокойство, и дрожь, и страх, он вдруг осознал, что они обе давно уже нуждаются в его покровительстве и защите, что он мужчина, в конце концов, и что если не он, то кто тогда? Словно он в этом доме мужчина единственный. Это было ошеломительное чувство, просто озарение, впервые за долгое время он ощутил себя мужчиной. Вот буквально, расправил плечи и почувствовал, как они раздаются, наливаются силой. Заодно, вспомнил, как это – дышать полной грудью. Это ощущение длилось всего лишь миг, но до чего же сладостен он был, этот миг!
Подумалось, безжалостное: «Ну, и чего ты добился? До чего довел мать, видишь? Смотри же, смотри! Ты этого желал, этого? Как мог ты сбегать? Шкуру спасал? И что, спас? Цела, шкура-то?»
Сказанные себе слова порицания, конечно, рассеяли чары предыдущего возвышающего мгновения. Однако же не совсем, не совсем. То чувство, то ощущение себя кем-то большим, чем просто маленький, убегающий от всех опасностей Люкс, оно осталось. Люкс сжал зубы от злости и досады – на себя, прежде всего. Губы его сложились в жесткую складку. Но жесткая линия губ – это ведь еще не характер. А характер вылепить нелегко, над этим ему еще придется потрудиться, и труд этот складывается, в том числе, и из таких, открывающих глаза на реальное положение вещей моментов. И он знал, что-то, звенящее в душе, уверяло его в этом, что теперь, какие бы еще повороты, взлеты и падения не ожидали его впереди, возврата в прежнее униженное состояние, к прежнему прозябанию не будет. Он не остановится ни перед чем, покуда не вернет себе гордость.
– Где же тебя носило? – пытала его мать. – Что же ты таился от нас?
Люкс только пожимал плечами.
– Все прошло, мама. Все в прошлом. Что-то я папу не вижу. Где отец-то?
– Тс-с-с! Тише, – бабушка приложила к губам палец. – Плохо с твоим отцом, внук. Ой, боюсь я...
– Не надо, мама, не надо, – мать, словно пытаясь защититься от близкой беды, подняла руки и замахала ими. – А ты как узнал, – повернулась она снова к Люксу, – что папа заболел? Мы ведь даже не успели никому сообщить. Да и где тебя искать? Никто не знает. Ты же поэтому приехал, из-за папы?
– Да я... – Люкс, замявшись, пробормотал что-то неразборчивое, и покраснел от стыда, но следом его пронзила внезапная мысль. – А что, давно ли отец болен? – спросил он.
– Нет же! – мать тихо заплакала. – Все было хорошо, еще вчера... Даже, ну, ни намека на болезнь, на плохое. Как обычно, легли спать, а утром приступ. Какой-то странный, внезапный... Вроде с сердцем что, но не ясно до конца еще. Надо бы в больницу, но пока решили не беспокоить. Врач только перед тобой ушел, я думала, что он и вернулся, открываю, а там... Ты... Ох, плохо, сынок, плохо... Беда.