Она уже даже не пыталась сдерживать слезы. Не в силах противостоять горю, прильнула к груди сына лицом. «Боже мой! – думал Люкс с ужасом. – Ведь это произошло как раз в тот момент, когда я звонил Мэд. Но я же ничего не знал! Неужели... Неужели это я?»
– Мне можно к нему? – спросил.
– Позже, сын. Он, похоже, заснул, так пусть поспит спокойно. Ты пока умывайся с дороги, приводи себя в порядок. И приходи на кухню, мы с бабушкой тебя чаем поить будем.
Но он все же тихонько проскользнул в кабинет. Причем, даже сам не заметил, как. Направлялся в бывшую свою комнату, но, похоже, позабыл, где тут что, и оказался совсем в другом месте.
Да разве же это возможно?
Отец лежал там, на любимом своем кожаном диване, который ценил, как он сам, шутя, говорил за широкий характер и положительный терапевтический эффект.
Комната освещалась одной лишь настольной лампой. Матовый шар, словно сам по себе плыл над зеленой поверхностью, свет он давал желтоватый, теплый, что совсем не раздражал глаза. С высоты стола свет стекал на пол и накапливался там, в нижней половине, масляной лужей, в то время как верхняя часть объема комнаты, приблизительно от локтей и выше, оставалась пребывать в тени. Диван плыл по световому морю, парил, кажется даже, мерно покачиваясь. Руки отца лежали поверх по грудь прикрывавшего его пледа, лицо было спокойно, глаза закрыты. «Как в мавзолее», – подумалось Люксу. Неожиданное сравнение его неприятно поразило, ему стало стыдно за невольную мысль.
Отец, однако, не спал.
– Садись, сын, – он кивком указал Люксу на место подле себя. И, когда Люкс устроился на кресле рядом, долго смотрел на него темными бездонными глазами. Ни огня в них не было заметно, ни искры живой, только эти две черных, все всасывающих в себя извне дыры. Они казались ненасытными, его глаза, и именно этим свойством были живыми. Люксу представилось, что душа отца мало-помалу перетекает в эту бездну, и он еще раз устыдился своих мыслей, которые возникали в его голове помимо желания, словно она принадлежит кому-то другому, постороннему и случайному человеку. Ему стало неуютно, захотелось укрыться от взгляда отца, но он выдержал его, не дрогнул.
– Как дела, сын? Голос отца совсем не изменился, только был слаб и звучал совсем глухо.
– Все нормально, папа. Ты как?
Люкс поправил шерстяной плед в крупную желтую клетку. Руки, выдавая его состояние, подрагивали.
– Придвигайся, сын. Ближе, ближе. Я хочу почувствовать тебя. Дай руку. О... Не волнуйся, уже нечего волноваться. Все решения приняты, билеты выписаны и оплачены – осталось лишь согласно им занять места. Хочу вот поговорить с тобой. Возможно, другой такой возможности у нас больше не будет, поэтому слушай внимательно.
Он замолчал, собираясь с мыслями.
– Вот, как всегда, хочешь сказать о многом, но не знаешь, с чего начать. Нужные слова все куда-то попрятались...
– Ты не волнуйся, папа, и не напрягайся. Вот выздоровеешь…
– Молчи, сын, не перебивай, сил у меня совсем немного. Да и времени у нас с тобой совсем мало осталось. Но пока я жив – я сам командую своей жизнью…
Он снова ненадолго смолк, видимо, мысли его разбегались в беспокойстве, и сосредоточиться ему было нелегко. Что-то изменилось в его лице, что-то появилось в нем такое, отчего оно, оставаясь тем же, родным и близким, в то же время казалось далеким и в чем-то чужим. Нездешним. Какие-то запредельные тени пробегали по нему, какие, бывает, пробегают по углям костра. Люкс вдруг остро почувствовал, не понял, а именно уловил неким обострившимся чувством, что отец уже начал свой путь, спуск или подъем, неизвестно, туда, откуда нет возврата, и видит уже то, чего не видит никто из остающихся пока еще на этой стороне. Но Люкс каким-то сверхъестественным образом, быть может, глазами отца, заглянул в ту запретную даль, на миг, и ужаснулся. И отшатнулся. До сего момента он наивно верил, что ему-то уж каким-то образом удастся избежать этой общей доли – во всяком случае, ему казалось, что она так далека, что никогда не наступит, или же к тому времени что-то придумают, отменят, так что никогда и не придется вступать на эту дорогу. Но оказалось, что вот она, рядом, никуда не делась, никем не отменена. Он не думал о бессмертии, но в глубине души, вопреки всем страхам своим и сомнениям, в него верил, как в саму собой разумеющуюся данность. И вот сейчас вера его и все, что на ней стояло, подверглись, если не разрушению, так трансформации, после которой неизвестно что останется. Но вот что он понял, главное и неожиданное, так это то, что всегда любил отца, хотя порой казалось, что между ними нет даже понимания, и что любовь его останется с ним навсегда. Он, наверное, заплакал, потому что отец, успокаивая, похлопал его по руке. Взгляд его просветлел и приблизился. Люкс припал к ладоням отца и, ощутив, поразился их невесомой сухости, какой-то призрачной холодности и нереальности. И тут, видимо, он пережил свой момент Истины. Он вдруг ощутил себя в Храме, в самом главном, в единственном истинном, сердце его замерло, и он почти перестал дышать.