– Я, конечно, уйду, – тихо, но ясно и четко, словно напрямую делился мыслями, сказал отец. – Уже ухожу, как все уходят. Время, Люкс, время. Каждому назначено, у каждого талончик на свой час, словно к врачу, только не к врачу... Но прежде, чем за мной закроется эта дверь, я хотел бы понять, хоть в общих чертах, кто же останется здесь вместо меня. Ну, не вместо, после. Я тут подумал – а ведь я совсем тебя не знаю, сын. Не знаю. Как-то так получается, что всегда упускается самое, как оказывается, главное. Быть может, поздно я спохватился, но, понимаешь, мне надо это знать, что ты за человек? Я боюсь... Скажем так, твоя жизнь, в эти несколько последних лет, вызывает у меня опасения. Я не понимаю ее. Но ведь я учил тебя, ты вспомни. И поэтому я хочу слышать от тебя речь мужчины, а не детское сюсюканье. Ты отдалился в последнее время, ты просто исчез, что с тобой происходило? Что происходит еще? Ты стал совсем другим – и, кажется, не тем, кем бы я хотел тебя видеть. К сожалению, я был занят делами. Мне казалось, важными. Как будто есть что-то важней собственного сына. Горько понять это в последний момент, когда ничего уже не исправить. Мне не вовсе не нужно, чтобы ты тут срочно стал меня успокаивать... Хотя, нет, конечно, хотелось бы уйти в спокойствии и понимании. Понимание дает спокойствие. А я не понимаю… Поэтому… Хотелось бы знать, что ты в порядке. Ты говори, сын, говори...
Что-то сжалось в душе Люкса, словно скомкали лист бумаги, – а, может, это сжалась сама его душа – чему другому, если разобраться, в ней сминаться? Только она сама – точно разноцветный фантик от конфеты, только была цельная картинка, и даже красота на ней – и вот уже не разобрать что. Он почувствовал, что надвигается, грядет что-то страшное, холодно-неотвратимое, и понял, что совсем не готов к этому. Он так был занят собой в последнее время. Да, если разобраться, он всегда, был занят собой, как и большинство молодых людей, ищущих своего определения и места в жизни. И думалось ему, будто справится со всем сам, без помощи и советов, и никто ему не нужен. Ан нет, как оказалось, все время жила в нем и поддерживала его мятущийся дух надежда, что – если совсем станет невмоготу – отец поможет, подскажет, поддержит. А кто еще? Ведь отец же, незыблемая основа. И вдруг... А как же теперь он?.. Ведь ему почти обещали!
Мир вокруг него начал осыпаться и разваливаться на части уже давно, еще с того страшного лета. Он почему-то надеялся, что его не зацепит, рассчитывал проскользнуть между струями, увернуться от камнепада и остаться невредимым. Не вышло, его как раз и зацепило. Тем не менее, несмотря ни на что, он продолжал надеяться. Думал, что он теперь ученый, и больше с ним ничего не случится, обойдется, надо только перетерпеть, переждать, и все обязательно вернется назад и станет как прежде. Многие так думают, и на что-то надеются, но, как показывает жизнь, большинство обманывается в своих надеждах. Жизнь вообще всем показывает… И что же теперь? Что ему остается? Что может он ответить на вопрос отца? Знает ли он ответ?
Бывшие прежде, как ему помнилось, совсем светлыми, серо-голубыми, словно выцветшими от долгого смотрения на свет глаза отца, сейчас казались темными-темными, исчерна-зелеными, точно воды бездонного океана. Воды вечности? Что в них видится, вопрос или ответ? Надежда или тревога? Образы будущего или собственное отражение?
Люкс, задохнувшись, замотал головой. Насилу ему удалось проглотить закупоривший горло сухой ком, но дышать все равно было трудно, невозможно, и воздух обжигал легкие, точно кипяток.