– Хорошо, – прохрипел Люкс так, что и сам не понял, не узнал сказанного им слова, поэтому повторился. – Хорошо, отец. Я понял тебя. Но я не верю… Нет, не так: я уверен, что ты поправишься. Ты нужен мне, нам всем, нужен здесь, в жизни, на земле. Ты же знаешь, что тебя некем заменить, да нам никто другой и не нужен. Ведь ты сам говоришь, что человек – это отдельная вселенная, каждый – своя. Другой человек – другая вселенная. Но мы любим тебя, твою вселенную, и ты не можешь так просто взять и нас оставить, ты должен поправиться, папа. Ты можешь поправиться, надо просто взять себя в руки. Ну, пожалуйста! Врач говорит...
– Я знаю, что говорит врач, сынок, поэтому не надо, не уходи в сторону. Не тяни, не трать понапрасну время, оно заканчивается. Я хочу знать о тебе все. Я хочу понять, насколько велика твоя вселенная и какой в ней порядок... И есть ли в твоей вселенной хоть какой-то порядок?
– Конечно! Все, чему ты учил меня...
– Подожди, подожди! – мелкие, как пыль, капли пота покрыли лицо отца. Он отчего-то вдруг разволновался, так что Люксу сделалось страшно. – Я же просил тебя не сюсюкать. Я болен не более чем ты, если принять, как истину, что все мы больны жизнью, я просто иду на много шагов впереди. Поэтому хочу слышать от тебя правильные слова. Хочу убедиться, что ты понимаешь все правильно.
– Хорошо, хорошо, отец. Я же отвечаю!
– Так отвечай! Как мужчина отвечай.
– Я понял тебя...
И снова пауза. Глаза отца потемнели, превратились в бездонный омут.
Скомканная бумага – душа Люкса, словно упав на раскаленную жаровню, почернела на сгибах и стала обугливаться, но вспыхнула быстро – пф-ф! Там, в глубине, под коркой окалины, оказывается, пряталась его живая злость, которую унять или сдержать он не сумел.
Захлестнуло.
– Что ж, скажу тебе все как есть. Отец, прежде всего, я не доволен наследством, которое вы, я имею в виду старшее поколение, нам оставили. Я разочарован! И я не один такой, недовольный и разочарованный. Ты ведь понимаешь, что я имею в виду, ты ведь тоже дитя своего времени...
– Продолжай!
– Напрасно ты... В смысле, не нужно тянуть меня за язык... Впрочем, может, это и к лучшему. Мне и самому надо бы выговориться. Ты спрашиваешь, кто останется после вас? Мы и останемся. Мы – ваши дети и внуки. Ты хочешь знать, как мы будем жить? За себя могу ответить честно: не знаю. Я не знаю пока, как выбраться из того тупика, в который вы, ваше поколение, нас благополучно завели. Мы вам верили, и доверчиво следовали за вами, и вот теперь уперлись лбом в стену. Похоже, вы и сами не поняли, как оказались в таком положении.
– Тупик?
– Он самый.
Люкс почувствовал, как похолодели вдруг его пальцы, и принялся их растирать. Озноб охватил плечи, прильнул к спине. Растирание не помогало, он попытался согреть руки дыханием. Ему показалось, что от его губ отлетело облачко пара. Лед это, лед...
– Тупик – это правильное определение, – стараясь не обращать внимания на холод и сдерживая дрожь, продолжил он. – Ведь вы, я о поколении, как мне представляется, не ответили внятно ни на один из поставленных жизнью вопросов. Вы создали государство, в котором кроме лозунга «Все для блага человека, все во имя человека!» для человека собственно ничего не предназначается. В нашем государстве все подчинено незыблемому закону, в соответствии с которым труд ценен сам по себе, вне зависимости от конечного результата, а из всех возможных вариантов действия всегда выбирается самый худший. Другая ваша заслуга в том, что вы вырастили поколение маленьких, мелких людей, которых созданное вами государство вполне устраивает. Что, наверное, логично. Наверху, над маленьким народцем – пена. Еще выше - царь со свитой. Мы молимся на него и плачем от умиления, когда он сделает нам ручкой. Вот так. И валимся в обморок от избытка счастья, когда нам позволяют глубже вдохнуть. Мы все понимаем и, как собаки, всегда молчим. Потому и живем соответственно. Потерянное поколение. Это тупик, отец, я не вижу из него выхода. А ты?
Закончив речь, Люкс вдруг словно очнулся, охнул и запоздало прикрыл рот рукой. С опаской посмотрел он по сторонам. «А чего это я тут разговорился, с какой это стати клеймлю все и всех подряд?» – подумалось ему со страхом. – А вдруг кто услышит?» Еще страшней сделалось от того что совсем не ко времени он разговорился. Разве его об этом спрашивал отец? Разве об этом следовало говорить?