– Да проснись же ты, – никак не могла добудиться его мать – Люкс! И осторожно тормошила его за плечо.
– А!?
– Просыпайся, сынок. Папа пришел в себя, ждет тебя.
Широко раскрытыми невидящими глазами, ничего не понимая, он смотрел перед собой. Что это было?
– Ну, скорей же! – поторапливала мать.
Он с трудом осознал, что сидит за столом в своей комнате. Присел, и не заметил, видимо, как уснул. «Серый, серый... Черт знает, что такое!» – пробормотал он раздраженно – верный признак, что пришел в себя.
– Ты что это? – не поняла мать. – Спишь все?
– Не сплю уже, – оправдался Люкс, поднимаясь. – Так что-то. Миражи...
Пройдя следом за матерью, он остановился на пороге комнаты, в которой находился отец, пораженный возникшим чувством дежавю. Он все узнавал, в деталях и ощущениях, словно заходил в кабинет чуть раньше, только вот это было во сне или в реальности? Он, похоже, не мог отделить одно от другого. Может, и теперь ему все снится? Странное, странное чувство.
Отец лежал на старом кожаном диване, таком широком и удобном, словно розвальни. Сколько Люкс жил на свете, он всегда помнил про этот диван. Стоило ему подумать о чем-то безопасном, о надежном, скажем, убежище, сразу в мыслях мелькал образ отцовского дивана. И сразу всплывали все те запахи и ощущения, которые он чувствовал и испытывал, забираясь на него в детстве, и которые, как оказалось, никуда не исчезали. Надежный его причал в безопасной гавани детства.
На ринге письменного стола лампа под матовым абажуром вела свой бесконечный бой с темнотой. Пока – по очкам – была ничья, но тьма наседала. Ослабленной тяжестью накинутой на нее шали, лампе сохранять паритет было не так-то просто.
Воздух в комнате был тяжелый, словно прошел уже точку росы и весь превратился даже не в пар – в раствор. Постояв в нерешительности у двери, Люкс медленно, стараясь, чтобы не скрипнула половица, приблизился. Еще издали, от двери он увидел, что глаза отца раскрыты. Подойдя ближе, узнал, что они черны и бездонны – два зияющих провала в никуда. Отец беспокойно двигал рукой по груди, словно ему не хватало воздуха дышать, и он пытался освободить горло от помехи. Судороги пробегали по его лицу, как отражения, отголоски былого, но утраченного уже практически полностью господства сознания над телом. Сознания, которое, лишившись полноты власти и ускользая, продолжало жить.
– Не надо, отец, не мучай себя, – поспешил успокоить его Люкс. – Мы хорошо с тобой поговорили, и я понял тебя. Не волнуйся, я все сделаю, как надо...
Отец сразу успокоился, словно разговор их с сыном действительно состоялся, так или иначе, и он лишь ждал от него подтверждения. Лицо его просветлело, и вдруг словно подернулось дымкой или туманом, поплыло, стало зыбким. Даже не думая о том, чтобы как-то сдержаться, Люкс зарыдал, шумно и неумело, захлебываясь и орошая слезами беспомощную, быстро холодеющую руку отца, к которой припал губами.
Похороны прошли на третий день.
Потом, как ни тянулось в безумной тоске и в печали время, наступил и девятый, день поминовения. Люкс постоянно находился возле матери. «Как же все внезапно, неожиданно, – сокрушалась она. – Ведь был же совершенно здоров, никогда ни на что не жаловался. Как же так, а?»
– Люкс? – она заглядывала в глаза сына. – Люкс?
Он уходил от взгляда матери, прятался, пожимал плечами. Но от себя-то не спрятаться, не уйти. «Почему? – задавался он тем же вопросом. – Неужели – я?» Сознание собственной вины, пусть не доказанной и даже недоказуемой, но для него несомненной, было мучительно.
Потом он уехал, пообещав вернуться на сороковины. Уходя, оглянулся. Две осиротевшие женщины глядели ему в след – печаль лилась из глаз. Мать махнула ему рукой, попыталась улыбнуться, но улыбка у нее не получилась, и она махнула еще раз, печально и неуверенно, как есть. Люкс подумал, что такова, наверное, женская участь, смотреть вслед уходящим мужчинам с тревогой и надеждой. Ждать их возвращения со страхом и верой в чудо.
Произошло мгновенное обострение чувств, резанула боли острота, обрушилась неотвратимость. Люкс от неожиданности, от захвата врасплох даже замедлил шаг, подумал, не вернуться ли? Но что-то огромное, когда-то важное, уже отвалилось от его судьбы и осталось позади. Он почувствовал в тот миг, что от этого разлома ему следовало шагать только вперед. Хотя, все в мире условно. Теперь вперед для него означало вернуться туда, откуда он бежал, как бы ни было ему страшно, чем бы возвращение ни грозило. Он еще не знал, как именно поступит, и что будет делать, но надеялся, что время подумать и все решить еще остается. Совершенно ясно ему было одно: что-то в его душе изменилось, что-то возникло такое, что требовало немедленного действия. Он был полон решимости требуемое действие осуществить, однако, зная себя, сомневался, что на все хватит сил, поэтому делал оговорку – не мытьем, так катаньем.