7.
В Конторе Люкса оставили в покое сразу. Чувствовалось, что Мэд со всеми провела беседу. Никто не приставал к нему с соболезнованиями, лишь издали бросали жалостливые взгляды и громко, почему-то казалось - нарочито громко, вздыхали. Они были ему неприятны, эти встречные вздохи, поэтому он старался не смотреть по сторонам, сидел, не поднимая глаз от бумаг, и что он там видел, и видел ли хоть что-то – он и сам затруднился бы на этот вопрос ответить. Тяжесть утраты лежала на душе, не отпускала, но, вот парадокс, у него не было и желания избавиться от нее. В эти дни он сам призывал на себя страдания, словно надеясь, что их жар поможет ему очиститься и закалиться. И тогда, надеялся он, быть может, в душе его откроется снова то, что было когда-то с такой легкостью и так бездарно утрачено. Только не хватало, не хватало пока еще ему пламени душевного, силы и неистовости. Огонек еле теплился, задыхался без сильной струи свежего воздуха. Было еще много дыма, угара, дурманящего и отравляющего сознание, много сажи и копоти. Но ведь раньше не было и такого огня.
Позже Мэд подошла к нему сама. Она как будто хотела что-то сказать, быть может, были у нее такие нужные ему теперь слова, но – не сказала ничего. Только прикоснулась ладонью к его руке и улыбнулась печально, точно так, как улыбнулась ему на прощанье мать. Ответная улыбка едва тронула губы Люкса – первая его улыбка за последние дни, а ведь ему уже казалось, что больше никогда он не сможет улыбнуться. Но вот, случилось, и словно что-то изменилось вокруг, застывший, закоченевший мир подал признаки жизни, вздрогнул, задышал, задвигался. Жизнь возобновлялась, а как иначе? Ее ведь не остановит ничто. Однако, возвращалось не все, что-то менялось безвозвратно. Вот и Мэд, находилась рядом, а он уже не испытывал от этого обстоятельства прежнего волнения, от которого пересыхал язык и подгибались в коленях ноги. Она тоже уловила произошедшую с ним перемену, но, похоже, истолковав по-своему, одарила его еще одной своей улыбкой, самой открытой и без затей. Люкс улыбнулся уже смелей. Он ощутил вдруг, что женщина эта всегда будет ему другом, как и он ей. Пока только так, только так.
«Все-таки, нет худа без добра, – подумал он, когда Мэд ушла к себе. – Потерял любовницу – приобрел друга. Нет, когда женщина старше тебя, не выбирай ее ни в жены, ни в любовницы. Если хочешь оставаться мужчиной. Первые слишком дотошны, вторые – ревнивы и настойчивы, а вместе и те и другие норовят оседлать и лишить самостоятельности. Но когда умная женщина становится тебе близким другом, ценней и верней советчика не найти».
Мысль эта показалась ему слишком длинной и витиеватой, и притянутой за уши, и вообще, словно бы не его, поэтому ему не понравилась. С чего он это все взял? Большой знаток женщин? Разные варианты складываются, он их далеко не все встречал сам, и даже не узнал понаслышке, поэтому, не ему и обобщения делать. Кроме того, мысль, почувствовал он, была циничной и обидной для Мэд, он за нее оскорбился, разозлился, и в отместку уколол себя в ногу циркулем. Затер боль рукой – и лишь после такого акта членовредительства ему, наконец, стало легче.
Возвращаясь вечером после работы домой он, против обыкновения, не бежал, шел спокойно. Уколотое колено тихо саднило, и он, поэтому, слегка досадовал на себя за ненужную эксцентричность. Может быть, и следовало себя приструнить за глупые мысли, но заниматься самоистязанием – это все же лишнее. Он дышал полной грудью, как простой, нормальный гражданин, знающий себе цену и уважающий свой труд, а не торопливо, как прежде, верхушками легких, словно пользуясь чужим. Воздух был вкусен, легкие – упруги. Вот, черт возьми, как здорово! А вокруг, вокруг-то что творится! Жизнь кипит, куда ни глянь, бурлит, и ему захотелось, наслаждаясь процессом, созерцать ее и философствовать. Чему он с упоением и предавался. Но если созерцать было легко и удобно, жизнь сама сплошным потоком вливалась в его широко раскрытые глаза, то философствовал он совсем не так успешно. Не так, во всяком случае, как ему вообще представлялся этот процесс. Его душа, он ощущал это явственно, приподнялась над обычным уровнем, словно воспарила, и перешла в какое-то странное, ранее им не испытанное философическое состояние, при котором истины приходят молча и усваиваются интуитивно, не облекаясь в слова и формулы. Таких истин было немного, и они, как казалось, были просты, но чтобы с ними согласиться, или договориться, надо было хотя бы раз к ним обратиться вербально. Вызвать, назвать по имени, чтобы оживить. Но, даже не проговаривая все словами, он чувствовал себя совершенно перерожденным. Почему эти метаморфозы происходят с ним именно сегодня? Люкс не знал, почему. А почему нет? Надо же когда-нибудь начинать.