В трамвае он не прятал стыдливо лицо, не подглядывал украдкой в зеркальные отражения стекол. Садиться он не стал, хотя и были свободные места, остался стоять на площадке, и так легко и радостно ему стоялось на своих крепких, оказывается, и сильных ногах.
За окнами перелистывались знакомые – но и не знакомые, а словно открываемые им заново улицы, и ему радостно было их узнавать. Люкс не выдержал, вздохнул полной грудью – от полноты чувств. Нет, с ним определенно что-то происходило – и кружилась слегка голова от пьянящей новизны состояния.
Трамвай несся сквозь расступающееся перед ним пространство, выстукивали колеса тушь, ветер высвистывал гимн, а он узнавал в себе нового, другого и лучшего человека. Он понимал, все, что раньше все было совсем не то, и не правда, а вот теперь он человек. Человек! И судьба тут же помогла ему в этом убедиться.
Все случилось как в старом добром кино.
Сначала он с удивлением обнаружил, что едет в трамвае не один. Да, находились в нем и другие люди, и среди них – девушка. Он увидел ее – и изумился. Такое счастье было смотреть на эту незнакомую девушку.
Она сидела у окна, чуть впереди, вполоборота к нему. Легкий пепельный завиток ее волос ласково трогал рдеющее ушко. Вот и все, что он видел. Да, и еще руки!
Руки ее были покойно сложены сверху на свертке или толстой книге - он не придал значения тому, на чем именно. Длинные тонкие пальцы сплетались расслабленно и умиротворенно, как у человека, живущего в полном согласии с собой и окружающим миром. Так могут лежать руки пианиста на клавишах рояля: музыка только что отзвучала, но еще жива нервной наполненностью пальцем. Люкс любовался ими, ему казалось, целую вечность. Странно, но он всегда видел, или определял красоту женских рук через их музыкальность, через пригодность к извлечению музыки, из каких угодно инструментов и сфер. Он словно таил в себе уверенность, что музицирование едва ли не единственное достойное женщины занятие, и рождаются они на земле именно для любви и музыки. И вот, он поймал себя на мысли, что желает и готов способствовать, чтобы так все и было. И какая разница, как? Он вдруг понял, почувствовал это, что поражен в самое сердце. Эта маленькая птичка в груди замерла, боясь шевельнуться, в сладостной боли. Он еще не видел лица девушки, но знал уже, что оно прекрасно. Давно знал, всегда. Это было то самое знание, что приходит свыше.
Предавшись всецело внезапному приступу счастья, он не заметил, откуда взялся этот тип. Даже не успел разглядеть его толком.
Прервалось плавное кружение времени, момент рассыпался и растаял, словно звон хрустального колокольчика, был – и нет его, ни колокольчика, ни звона. А время, запнувшись раз, дернулось и понеслось с сумасшедшей ледяной горы вниз в железном тазу, подскакивая и переворачиваясь в воздухе.
Кровь запульсировала и прилила, ударила в лицо. Его зрение перешло в формат стоп-кадра, снимка, и тогда он стал воспринимать действительность дискретно, отдельными пикселями, словно рецептор ЭВМ закодированную в двоичном коде информацию.
Вот чужак уселся рядом с той, кем он восхищался.
Навалился сбоку. Полез с какими-то словами.
Она отстранилась – тот снова придвинулся.
Разглядывает ее в упор. Наглость!
Девушка оглянулась. Растерянно? Испуганно? К кому обратиться за помощью? Скользнула торопливо взглядом по лицу Люкса – и в глазах ее он даже не отразился.