– Никак нет, – посетитель заулыбался. – Как можно? Говорят они недвусмысленно: Люкс им требуется.
– Нет его! – неожиданно визгливо вступил Люкс. – Передай ей... Той... Что никакого Люкса здесь нет.
Гражданин с показным равнодушием цыкнул зубом и повел плечом.
– Нет, так нет. Я скажу, мне то что? Только они все равно не поверят.
Дверь затворилась.
– Напрасно ты так, – осудил товарища Джон. – А вот следовало бы тебе самому к ней выйти и сказать прямо, что ты о ней, о себе и о ситуации вообще думаешь. Такие вопросы надобно решать прямо, в лоб. И быстро, не размазывая по соплям.
– Нет-нет, – Люкс почувствовал, что неудержимо краснеет и заслонился рукой, спрятал от Джона свой единственный зрячий глаз. – Я ей уже все сказал. Что все кончено. Что еще ей сказать? я не знаю.
В животе у него сделалось отвратительно кисло, причем, он не мог определить, что это такое там образовалось, комок или пустота. То новое, что, он чувствовал, появилось в нем, вдруг дрогнуло, согнулось-скукожилось и съехало куда-то в сторону. Он пытался удержать то ощущение мужчины и человека, что возникло в нем совсем недавно, но не сумел. В этот раз – не сумел. Слово вылетело – не догнать. Момент упущен – не вернуть. Хотел сделать одно, а получилось обратное. Думал начать жить по-новому, а не получилось. И что же теперь? Ощущение праздника рассеялось, как дым, сказка, не прощаясь, не обещая вернуться, на легких крылах улетела прочь. Он съежился, задрожал крупной дрожью, словно оказался на ветру, в мокрых одеждах.
– Как знаешь, конечно, – не стал настаивать на своем Джон. – Может, тебе и повезет, может, само рассосется...
Не рассосалось, не повезло. Ситуация, как оказалось, исчерпана вовсе не была и продолжала развиваться в соответствии со своей логикой и потенциалом.
Дверь вновь приоткрылась, теперь уже без предварительного стука, и пропустила в комнату ставшую почти родной типичную физиономию.
– Так что, снова извиняюсь, – доложил гундосый Джону. – Гражданка не верят. Потому как они через окно, с улицы, вас увидимши. Потому и не согласимшись, что вас нету. Как же, говорят, нету, если сами, говорят, видели?
– Да не я это, – настаивал на своей непричастности Джон. – Господи, чушь какая-то. Путаница!
– Нет меня! – закричал Люкс. – Его нет! Никого нет!
– Извиняйте, ничего не знаю, ничего не знаю. Они, гражданка то есть, вас ждут. Или вас. Разбирайтесь уж сами, кого из вас. Что передать-то? Нет? Чудненько, чудненько... – и гость исчез, втянулся, как улитка в раковину, в темный объем коридора за спиной, аккуратно и тихо притворив за собой дверь.
– Я предупреждал, что гражданка очень и очень настойчивая. Оцени, между прочим, облученный, как тебя добиваются. Да-а. Аж завидно, ей-Богу! – Джон снова выглянул в окно, и не удержался, присвистнул. – Фью! Фью! После чего закрыл створки и плотно задернул занавески.
– Однако, твою, извиняюсь, гражданочку четверо симпатичный пареньков сопровождают, – прогнусавил он. – И это не считая гонца.
– О, черт! – Люкс набросил на лицо полотенце. – Нет меня!
– Ладно, – вздохнул Джон. – Пойду, встану за други своя грудью. Прикрою как-нибудь. Если что, бодяга уже наготове.
В дверях он оглянулся.
– А твоим воспитанием займемся позже. Что-то мы, мне кажется, упустили.
И он вышел.
9.
Оставшись один, Люкс затаился, и даже прекратил дышать. Полотенце не спасало от света, Людовик XVI прошивал его вафельное естество насквозь и, забравшись под веки, высвечивал всю неприглядность ситуации. От стыда, кстати, полотенце тем более не спасало. Некуда было ему от стыда и от себя деться. Еще какой-то час назад он был силен, могуч и никому не подвластен. Окрылен был новыми чувствами, новыми мыслями – и отнюдь не собирался расставаться с крыльями. И вот! Как же так? Что теперь? Кто он такой после всего?
Трус он! Трус и есть трус.
Это окончательный приговор?
Окончательный.
Но почему? Почему? Разве он чего-то боится? Нет, шалите, уж сам-то он знает, почему не может поступить иначе. Да потому, что отныне он будет совсем другим человеком. Он уже другой. С прошлым покончено раз и навсегда, и нет, и не будет к нему возврата! А тут уж, простите, все средства хороши. Да, он должен быть жестким, даже жестоким. И он будет таким, неумолимо идущим к своей цели. Пусть дорога еще не до конца видна ему, но он не собьется с нее, нет. Потому что есть у него теперь своя путеводная звезда, прекрасная его звезда – навсегда. «Нет, Верона, – говорил, убеждал он сам себя под полотенцем, – не ты моя судьба, но другая. С тобой мы разошлись навсегда, и незачем встречаться более. После ТОЙ встречи – нет. Прости. Мой путь... Тебе не остановить меня... Не заставить идти обратно...»