«Вот чертова баба! – думалось ему так же, тише и не так пафосно, вторым планом. – Притащилась... Как только нашла...» Но, что бы он ни думал, это все не работало. Становилось жарко и душно, лицо под полотенцем покрылось испариной и горело. А так все было здорово, казалось, что жизнь налаживается и впереди светло. Но нет! Ничего подобного он уже не ощущал. Затхлость и смрад вновь окружали его, заполнили легкие, снова на душе стало гадко и мерзко. Еще гаже и омерзительней, чем прежде. И еще подумалось ему напоследок, что малодушие всегда малодушие, как его ни оправдывай, а подлость останется подлостью, какими красками ее ни расцвечивай. То есть, стало ему совершенно очевидно, что именно малодушие он проявляет, именно подлость делает. Промелькнул обрывок мысли о чистоте и руках, о том, что все в жизни надо делать чистыми руками, он ухватился за нее, но распутать до конца уже не успел. Потому что вновь, как уже бывало не раз, он вдруг съежился и измельчал, а по сути – пропал.
Побарахтавшись, Люкс – в новой реальности он ощущал себя тем же самым, хоть и малым совсем, человеком – с трудом выпутался из-под полотенца, которое стало огромным, как тент, и очень тяжелым. Постоянно оскальзываясь, сопя и потея, он взобрался на макушку подушки и там, вытянувшись в сторону двери, навострил ушки, прислушиваясь.
По коридору, приближаясь, гремели шаги.
Каждой клеточкой своих трясущихся поджилок Люкс знал, чьи это шаги. Надо было что-то срочно делать! Люкс почувствовал себя в ловушке и запаниковал.
Скатившись по свесившемуся одеялу на пол, он подбежал к двери. Попробуй-ка ее открыть, когда до ручки так же далеко, как до солнца! Не до неба чуть! Он вцепился руками, он навалился плечом в выступающий край двери, он уперся лбом в косяк, а ногами, чтобы не скользили, в щель между половицами, и, маленький биологический компрессор, отфыркиваясь и пукая, поднатужился. Есть! Пошла, пошла…
Тяжелая, массивная, дверь медленно сдвинулась с места. Еще немного! Дверь, впитав остатки его сил, пошла самостоятельным движением, так что он едва не в обмороке свалился в образовавшуюся щель. Да, тут уж не зевай, когда мал, уворачивайся.
Кося одним глазом, он выглянул в коридор и сразу отпрянул назад.
Он! Серый плащ.
В величайшем испуге, таком, словно до того был не испуг а воодушевление, Люкс отскочил от двери и заметался по комнате, то и дело налетая на ножки стула или стола, то еще на что-то твердое, и больно себя обо все это ударяя. Но боли и ушибов он не замечал. Мозг его бился в истерике: Что делать? Что делать? На глаза, искажая и скрывая реальность, стала опускаться странная пелена, а следом навалилась очередная волна страха. Ноги его подкосились, и он упал на четвереньки. Почувствовав себя на четырех опорах надежно и устойчиво, он быстро юркнул в щель под плинтусом.
Далее он несся в кромешной тьме, не разбирая пути, обдирая бока об острые выступы стенок хода, глотая пыль, труху и прочий мусор. Он понятия не имел, куда вела его эта, с позволения сказать, дорога. Он постоянно запинался, перемахивая через какие-то палки и целые бревна, он спотыкался о банки, склянки, разные комки и мотки чего-то, он оскальзывался на шкурках и объедках, падал, подымался и несся дальше, совершенно не представляя себе, что и когда остановит его бег. Кругом было полно битого стекла, и оно-то было опасней всего. А еще он так боялся напороться на оскалившееся острейшими зубами донышко разбитой бутылки! «Все, что угодно! – заклинал он судьбу на бегу. – Все, что угодно, но только не это!» И ему пока везло. Он вдруг поймал себя на мысли, что ему ведь повезло, он нашел лазейку, он смог убежать. Вот только стекло... Да что стекло! И кроме него вокруг хватало всякой гадости. Какие-то щепки острые, словно пики, гвозди ржавые, а стальная проволока так и норовила зацепить, поцарапать, порвать... На паутину он и вовсе махнул рукой, поскольку от нее все равно не было никакого спасения. Эта гадость постоянно лезла на лицо, залепляя его полностью, словно кем-то пережеванный и перемятый пластырь. Мало того, на тех участках, где ход уходил вниз, иногда и круто вниз, а таких было немало, весь стронутый им со своих мест мусор несся за ним по пятам подобно лавине, и тогда, чтобы не быть под ней погребенным и спастись, ему приходилось демонстрировать чудеса скорости. Никогда прежде он не бегал так быстро. Он просто летел. Но он уже начинал задыхаться. Он расцарапал в кровь лицо и мизинец на левой ноге. Но мышцы продолжали работать без устали, автоматически сокращаясь, словно всю предыдущую жизнь он специально готовился и тренировался именно к этому, последнему забегу. Адреналин исправно под давлением поступал в кровь, прямо в топку пламенного мотора, в легких неожиданно включился турбонаддув, и постепенно частота пульса дошла до двухсот двадцати, или около того что-то.