– Два года уже прошло. Представь: воскресный день, август месяц, а солнце припекает так, что природа и думать забыла о близкой уже осени. Какая такая осень? Жара ведь, зной! Но это в полях, в лугах, а вот в лесу все совсем не так. Там совсем другой мир – прохлада и приятность. Птицы, цикады, бабочки, стрекозы – все такое. Паутинки по воздуху летают. Не мир, а пена Афродиты. Кажется, что ты и сам только родился, и нет для тебя родней Земли существа. Всю эту радость и благодать испытывал в тот день некий студент, имя которого я опускаю, поскольку оно все равно тебе ничего не скажет, да и ни к чему это. Итак, студент, ощутивший вдруг посреди буйства и великолепия жизни зверский голод. Ну, студенты ведь вечно голодны, дело такое. Молодое. А тут, на его, как он думал, счастье, целая поляна, заросшая ежевикой. Усеяно все, ягоды крупные, три на горсть, и спелые, лето-то к концу идет. Естественно, обрадовался он такому подарку судьбы и, забыв обо всем, бросился лакомиться угощением. Безобидное занятие ведь, верно? Ему так тоже казалось. Ягоды, вообрази, громадные, чернота их туманится, горячий сок пьянит, голова потихоньку начинает кружиться... Тот год, видимо, был особенно урожайным на ежевику, ее было столько, что земля казалась посиневшей, а вовсе не зеленой, как обычно. И рядом – свадьба и ботаническое чудо. Кусты невестились, цвели и плодоносили одновременно, не прерываясь. Словом, студент до того разомлел и расслабился от неги и изобилия, что бродил по поляне полузакрыв глаза, раскинув руки, словно грабли, и не глядя снимая с веток все, что в руки попадало. А ягоды-то сами и лезли в его руки, а он их не глядя – в рот. В топку организма. Ему казалось, что кругом первозданный океан жизни, а он принадлежит ему, его часть, рожден из пены его. Впрочем, про пену уже было, прости... Да... Словом, прекрасный день, сказочный, волшебный, таких за всю жизнь выпадает от силы два, мы помним их потом всю жизнь… И вдруг!
И вдруг друг мой почувствовал, что кто-то вцепился в его губу. Так, знаешь, кожа натянулась, до предела, одно движение – и все, проткнет насквозь. Понял он, что снял с ветки вместе с ягодами что-то ненужное и опасное, и едва не отправил себе в рот. Он глаза скосил, глядит, а на губе он... Кривец! Он же Кривой укус. Похожий на человечка маленький мохнатый паучок, со страшными своими челюстями. И спокойно так говорит ему паучок: «Дернешься, и тебе конец!»
Паук его губу крепко обхватил, но не кусает, держит, и оттуда, с губы вещает, Бог уж знает, как. «Мальчишка, – говорит кривец, – я вижу, ты уже понял, кто есть я. Поэтому давай без предисловий. У тебя есть только один шанс, чтобы остаться в живых. Постарайся им воспользоваться».
Губа у студента онемела, язык одеревенел от страха и совсем отнялся. Страх штука иррациональная, так вот и он, не мог в тот момент понять, чего боится на самом деле, яда, кривца этого, или всего вообще. Ситуации, так сказать. Обмочился даже, от страха и по молодости, но облегчения не испытал. Ой... «Какой шанс?» – лепечет. «А такой, – отвечает кривец. – Слова правильные ты сказать должен. Не много слов, всего три: Я Твой Раб. Ты слышал меня? Ты понял, что сказать? Я Твой Раб...» А сам челюсти свои все сжимает, сжимает... Кожа на губе парня натянулась, вот-вот лопнет, а яд по жалу стекает, и, едва коснувшись живого, жжет...
И было у студента состояние умопомрачения. Это значит, что воли своей он не чувствовал, а что делает так и вовсе не соображал. Сказал он, что требовали: «Я Твой Раб...» А лишь сказал, сразу превратился из человека в букашку, для которой любой воробей – монстр и смертельная опасность. А кривец, этот ядовитый паук, напротив, превратился в дядьку средних лет и вполне себе нормальной наружности, с кустистыми роскошными бровями и тяжелой квадратной челюстью. Никто, глядя на него, не заподозрит, не скажет, что – кривец. Захохотал он громогласно, и напоследок пригрозил: чтоб я тебя не видел! Два года, говорит, чтоб не видели тебя на перекрестках жизни, а не то!.. И ногу занес над головой букашки... Мальчишки... Не знаю, почему он не придавил его, проблем не было бы теперь ни у того, ни у другого. Однако, промедлил отчего-то... Друг мой бросился в траву, в кусты юркнул, побежал. По сей день бежит, никак остановиться не может. Бежать теперь его основное умение по жизни. Потому что страшно, страх ведь тоже никуда не делся, он всегда за его плечами. Вот такая история, и она, между прочим, еще совсем не закончилась, и чем закончится – не ведомо никому.
Умолкнув, Люкс устало склонился над бокалом, окунулся в него остекленевшим взором. Мелкая капля, не иначе слеза, скатилась на кончик его носа и оттуда прямо в пивной напиток, пробив пену на поверхности.