Мрачный Блэкмор, товарищ по пивной, плеснул себе в давно пустую посуду водки, молча выпил. Все это – не поднимая глаз. Знал, видимо, по опыту, что, выговорившись, человек всегда поначалу стыдится сказанных слов, терзается сомнениями, а стоило ли вот так выворачиваться наизнанку, не напрасно ли? Время нужно, хоть немного, чтобы привыкнуть к новой наготе, прийти в себя.
Выдержав паузу, спросил грубовато:
– Ну? Что же ты хочешь от меня услышать?
– Вот ты... Ты как? В той ситуации, ты как себя повел бы?
– Да точно так же, как… и ты: спасал бы свою шкуру. И, кстати, все, что в ней, в шкуре находится. Иного выхода я не вижу.
– И... И тебя не остановило бы ничто? Ни мысль о том, к чему все приведет в итоге?
– Помилуй, какие мысли? Странный ты, ей-Богу! Кто думает о последствиях – потом, если шкуру надо спасать – сейчас? Нет, брат, перво-наперво, спасают шкуру. А вот потом...
– Что потом?
– ...а потом, как водится, всю жизнь ищут себе оправданий. И, представь, чаще всего находят. Ну, еще старательно делают вид, что ничего страшного или сверхъестественного не случилось. Чтобы, значит, никому было невдомек, что с ним происходит на самом деле.
– А если становится невмоготу? Если нет сил скрывать, молчать?
– Невмоготу? Странно говоришь, парень. Свою ведь шкуру спасаешь, не чужую, ради этого можно и потерпеть. Я так считаю.
Побледневшие к концу рассказа щеки Люкса тронул легкий румянец, неестественный, словно наложили пудру неумелой рукой – бледность пробивалась сквозь маскировку и была хорошо заметна. Он оторвал, наконец, взгляд от истаявшей окончательно на пиве пены и посмотрел прямо в глаза собеседнику.
– Так-то оно так, но... – процедил он сквозь зубы. – Не нравишься ты мне.
Незнакомец усмехнулся:
– Тоже мне, уел. Я и сам себе не нравлюсь.
И выпил еще водки. А после еще и пива – залакировал. Подцепил длинными пальцами с крепкими розовыми ногтями обглоданный рыбий хвост, повертел перед собой, понюхал и бросил обратно на кучку костей. Утеревшись, по-простому, ладонью, поднял палец кверху и многозначительно изрек:
– А ведь кривец, тот, что тебя прищучил, он теперь Стингером зовется. Я понимаю. Я, если честно, всегда знал, что с ним не чисто. Эти брови его косматые, челюсть... Когда говорит, правой щекой нажим делает для убедительности. Замечал? Тулово у него плоское и равномерное, словно чемодан, и стоит всегда в раскоряку. Знаешь, почему? Потому что он по-человечески в туалет ходить не умеет, и дерьмо его изнутри распирает. Когда-нибудь разнесет его вдребезги, такой у него конец будет, посмотришь.
– А как же сказки? – не удержался с язвительным вопросом Люкс.
– Сказки тоже есть. А правда, – лишь то, что я сказал, про Стингера. Все остальное, прости уж, ерунда полная. Народное творчество.
– Хорошо, допустим. Тогда объясни, почему два года? Зачем ему два года понадобились?
– Трудно сказать. Возможно, он планировал еще до встречи с тобой в депутаты податься, и это связано с избирательным циклом. Не знаю. Куда еще всей этой нечисти идти? Только в депутаты. Беспроигрышный вариант. Но он реально за эти два года так далеко ушел, верней – вверх, что, поди, достань теперь, останови.
Он щелкнул языком и уронил ладонь на стол – она упала плашмя с мокрым липким звуком, будто снулый карась.
– Нет, не остановить теперь, – подытожил он сказанное.
Открылась входная дверь и двое работников в синих застиранных комбинезонах втащили в пивную большущий транспарант, оборвав тем самым на первой ноте очередную арию отставного баса Василия. Рабочие прислонили транспарант к стене, и вышли вон, но тут же снова вернулись со стремянками. Быстро и ловко они подняли орудие агитации и пропаганды под потолок и прибили его прямо над входом. При этом их сноровка и сквозивший в каждом движении высокий профессионализм вызвали гул восхищения в баре. Раздались никем не срежиссированные аплодисменты. Раскланявшись прямо наверху с подобающим положению достоинством, работники спустились со своих лестниц и направились к стойке, подкрепиться. Навстречу им восстал Василий.
– Позвольте, так сказать, засвидетельствовать, – сказал он, теряя в бороде слова, и снова их оттуда извлекая, отчего речь его перемежалась задержками и становилась не совсем ясной. – Пожать ваши рабочие мозолистые руки. Все мы тут... Я тоже, как и все... Восхищен!