Не бывает... Человеку всегда нужно что-то еще.
А он почему-то решил, что именно ему повезло. Ведь, думал он, Верона женщина, несомненно, умная, следовательно, сама должна понимать, что значительно его старше, и что у нее багаж за плечами, а у него, соответственно, багажа никакого нет, зато вся жизнь впереди... Тогда он еще в это верил. Ну, встретились, поддержали друг друга, отогрели, помогли забыть предыдущие неудачи и даже трагедии – и замечательно! Будем же благодарны друг другу, сохраним тепло отношений – и станем двигаться дальше, каждый в своем направлении… Ага, да-да… Когда разговор идет за жизнь, совсем, совсем другой счет ведется.
И нельзя ведь сказать, что очень уж, что чрезмерно был он тогда счастлив, что был переполнен чувствами, и связь с Вероной укутывала и ласкала его душу словно норковой шкуркой. Нет-нет, все было совсем не так. Не так просто, по крайней мере. Временами отношения с Вероной тяготили его своей безысходностью, иногда отвращали, когда он вдруг задумывался о любви, которой не было, а порой даже, да-да, страшили. Эти иррациональные страхи он никак не мог себе объяснить, но они накатывали со страшной периодичностью, словно волны прибоя, и тогда ему хотелось бежать, куда подальше, сломя голову. Не раз он говорил себе, что – все, это было в последний раз, пора прощаться, или, не прощаясь, рвать по живому, не жалея ни себя, ни ее. Но наступал новый вечер, и в его декорациях незаметно улетучивались давешние трезвые мысли, и на смену им приходили другие, сгенерированные не в голове видно, а в других частях тела. И он снова тащился к Вероне, в ее коморку на третьем этаже, в которой кроме кровати-полуторки умещались еще двустворчатый шкаф, пара расшатанных стульев, куцый стол и черно-белый телевизор на незапоминающейся тумбочке, которой все равно, что не было. Тащился, то ли уступая желаниям естества, то ли скатываясь в пучину привычки, не в силах отказаться от той нежности, прикоснуться к которой, ему казалось, он не мог больше нигде. А, может быть, ища убежища от одиночества, спасаясь от притаившегося где-то за плечом страха пустоты. И он проигрывал себя, раз за разом, сознавал это вполне отчетливо, но не мог противостоять. И, самое страшное, даже не пытался, потому что альтернативы у него не было, во всяком случае, он ее не видел. Как результат, он становился все меньше и меньше. Тот есть – мельчал, душой и телом.
Однажды, глубокой уже весной, когда он едва только начал отогреваться после затяжной зимы, Верона, отводя глаза в сторону, сказала:
– Готовься стать папашей. Да, милый мой, чему ты удивляешься! Помнишь, 8 марта ты полез ко мне? Нельзя было...
– Зачем же пустила?
– Погоди, а не надо было? В чем проблема? Ты ведь хотел.
– Да, действительно, – подумав, согласился Люкс. – Хотел.
Хотя, чего уж теперь-то, раньше нужно было думать.
С того момента Верона сделалась капризной, сварливой, неуступчивой – просто невыносимой, и вся эта их любовь вскоре встала Люксу поперек горла. Но – терпел. Мрачнел, скрипел зубами, но терпел, понимая, что ничем облегчить ни ее, ни свое положение не может. Верона хотела этого ребенка, так она говорила, и имела на него право. А он… Он должен был нести свою меру ответственности. Тем неожиданней для него прозвучали ее слова. Это было уже наприконце лета, когда изматывающий зной и тяжелый, обволакивающий, словно влажные простыни, воздух лишил уже его, казалось, последних сил превозмогать слабость и ждать облегчения. Наступил вечер, и он как раз собирался идти к себе, когда она неожиданно сказала ему на прощанье: