– Люкс, ты сейчас уйдешь, и никогда больше сюда не вернешься. Слышишь? Никогда!
Он почувствовал, как что-то скукожилось, завязалось узлом и тоскливо похолодело в желудке. Что там могло так сжиматься? Нечему ведь… «Вот удивительно, – подумалось ему, – так часто сам мечтал о таком именно исходе, но, поди ж ты, все равно стремно...» Было что-то пугающее в словах Вероны, в самой возможности того, что снова все изменится. Он, как ни странно, после того летнего происшествия, изменившего его жизнь, стал страшиться перемен, с каким бы знаком, плюс или минус, они не происходили. Ему казалось, что лучше, ничего не меняя, привыкать ко всему, принимать в себя и внутри, словно переваривая, преобразовывать. Странная, если разобраться, мысль… Не мысль даже, а некая установка, базовая, на уровне подсознания
Тут, словно аккомпанемент и звуковая виньетка события, подчеркивая его драматизм и важность, крупные капли дождя, сдвоенные, строенные и даже счетверенные, забарабанили по подоконнику. В первый момент их еще можно было различать, каждую в отдельности, их можно было, наверное, даже сосчитать при желании, но потом, да почти сразу, все разрозненные удары слились в единый мощный гул падающей воды, сквозь который лишь редко-редко прорывались единичные всплески – вечные несуразные исключения из общего правила однообразия. Сорвался, обрушился, наконец, давно и загодя объявлявший свой выход, но все отчего-то тянувший с началом и тусивший вокруг да около ливень.
Сквозь раскрытое настежь окно, оттесняя теплое удушье комнатной атмосферы, влажной салфеткой дотянулась до лица его уличная дождевая прохлада. Прикоснулась, накрыла, остудила… Люкса прошил сильный, конвульсивный озноб, от холода или от того, что слова Вероны неожиданно совпали с его тайными мыслями – не разобрать. Мышцы напряглись, он резко передернул плечами, пытаясь унять совсем ненужную эту дрожь. Не унял, его так и продолжало трясти, снова и снова.
– Хорошо, – не нашелся он ничего другого сказать. – Хорошо, – повторил, чувствуя неизбежную подлость своего согласия с ее словами и сопутствующее ей отвращение к себе. Ему бы просто промолчать, но уже вырвалось у него: – Я... Он понял, что несет невесть что, словно кто-то другой, не он, а кто-то, но при всем при том его голосом говорит то, что говорить не следовало, во всяком случае – не теперь.
– Я и сам, давно уже, или недавно, не важно – собирался с тобой поговорить, – механическим образом производили его губы слова, – только не хотел теперь, пока. Но раз уж ты сама начала, послушай и меня. Я, действительно, уйду, сегодня и, действительно, не вернусь. И не потому, что ты так сказала. Не только потому. Я не могу больше продолжать все это... Весь этот кошмар. На самом деле, есть другая. Есть другая девушка, которую я люблю. Да, я снова люблю. Мы поссорились когда-то, еще до тебя, и... Я словно омертвел, онемел. Я... То, что мы с тобой были вместе, это не было ошибкой, и не было обманом, а лишь временной неизбежностью и спасением, для нас обоих, как мне кажется. Но теперь, похоже, все изменилось. Ты изменилась. И у меня снова есть надежда вернуться туда, где был когда-то, найти вновь то, что потерял. Пойми меня правильно, я не хочу быть тебе в тягость, но если останусь, ничего хорошего из этого не выйдет. Нет. Прости. Наверное, не вовремя все, и звучит подло, но раз уж ты сама...
Он, конечно, бессовестно лгал, никакой девушки у него не было, как не было никогда и другой, хоть какой-то любви в прошлом, но, воодушевляясь, или, распаляясь с каждым словом, он все больше забывал об этом печальном обстоятельстве, и последние слова произносил уже с жаром обретенной веры.
Он поцеловал онемевшую и словно оцепеневшую Верону, похоже, вовсе не ожидавшую такого развития событий, в холодный мраморный лоб.
Он так торопился.
– Не уходи, – едва смогла невнятно произнести она ставшими непослушными одеревеневшими губами, и Люкс скорей по догадке, чем на слух уловил смысл ее слов. – Я не то сказала... Я сама не знаю, как это вырвалось у меня. Послушай, прости меня. Не уходи. Не бросай. Не...
Люкс не дал себе воли дослушать.
Он повернулся – по-военному, кругом, желая одного – разом оборвать все. Ужасаясь, до чего сделался мелок и низок, с трудом дотянулся до дверной ручки и выскочил за порог. Там, не совладав с малодушием, пустился бегом. На втором этаже за ним припустил кот и, стреляя электрической искрой, гнался до самого парадного и только там остановился, не пожелав ради такой мелочи выскакивать под дождь.