Он тогда еще припомнил мудрое изречение: пришла беда – отворяй ворота, и срывающимся от неприятных чувств и мрачных предчувствий, голосом поинтересовался:
– За что же вы меня так? Я ведь здесь самый молодой!
Он чуть было не сказал – маленький, но постеснялся озвучивать очевидное. Это была очень слабая и неубедительная, и потому просто нелепая попытка защиты, поэтому Мэд ее тут же отмела.
– Молодой – значит перспективный, – сказала она со значением. – Будем, будем тебя выдвигать.
Позже, когда он готов был уже улизнуть из Конторы, Мэд перехватила его возле самой двери. Придавив его упругим бюстом к стене и обволакивая исторгнутым из груди темным бархатом голоса немыслимо низкого и интимного обертона, спросила:
– Что ты грустишь, малыш? Разве ты не рад нашему к тебе вниманию?
По правде говоря, Люкс был не рад. Более того, он, похоже, пребывал просто в панике.
Но блузка на Мэд, не справляясь с напором ее груди, так и стремилась распахнуться. Лишь маленькая белая пуговичка на самом тонком и опасном участке каким-то чудом удерживала оборону. Сквозь узкую щелочку под ней просвечивало именно то, розовое и непостижимое, мысли о чем он был не в силах отогнать. Люкс неосторожно уронил туда взгляд, и почувствовал, что пропал. Голова пошла кругом, ой! Восточная греза! Лоб разогрелся, словно машинный радиатор без вентиляции, и сразу вскипел, покрылся испариной. Стало трудно дышать. Люкс покраснел и осторожно поправил ставшие тесными брюки.
– Рад я, – согласился он, с трудом проглотив набрякший ком в горле, и обреченно улыбнулся. – Рад.
Мэд, похоже, поняла его улыбку по-своему, поэтому накрыла его руку, которую он словно последний бастион выставил перед собой, ладошкой и еще плотней прижалась к нему. Теперь он мог бы вполне поджать ноги и остаться в том же положении.
– Не робей, мой мальчик, – низким глухим контральто, почти мистическим, опрокидывающимся в инфразвук шепотом произнесла она. – Все мы с чего-то начинали. А ты в самом подходящем и приятном для такого начала возрасте. Для любого начала, поверь мне.
Голос ее был тягучим, слова тянулись и таяли, словно карамель, откладываясь активным осадком даже не в сознании, а в каком-то другом, расположенном в изначальном, коренном слое, месте. Бархат, бархат... Ну, вот что с нее взять? Одинокая женщина...
Люкс почему-то оказался не в состоянии поблагодарить за честь и оказанное доверие, как собирался, как того требовали обстоятельства. Он стоял на сделавшихся вдруг ватными ногах и молчал, лишенный бесценного дара речи. Только глаза его раскрывались все шире и шире, и через них наружу вместе с влагой проступало все изумление его души. И смятение, ибо душа его пребывала еще и в глубоком, как нокаут, смятении.
Мэд забралась в его глаза, в его сознание еще глубже, Мэд наполнила, удушила, отравила его синим газом...
Люкс был повержен, пленен, распят...
Мэд еще больше понизила голос, хотя, куда уж ниже? Инфразвук, инфернальность…
– Я надеюсь, ты проводишь меня домой сегодня, да? Ведь у тебя нет других планов на вечер? Ух ты, какой молчун! Ну, подожди внизу, я быстро.
Куда Мэд исчезла, Люкс не заметил. Собственно, в глазах его было темно, и потому он мало что различал вокруг. Но ему внезапно стало легче дышать, он обмяк, лишенный поддерживающей силы ее бюста, и сполз по стене на пол. «Нет! – хотелось крикнуть ему. – Нет! Только не это!» Однако, голос пропал, видимо туда же, куда делась и сила его ног, и он лишь по-рыбьи шелестел сухими губами. Потом подхватился, и бросился бежать, подбадривая себя на ходу утробными возгласами, как то: «никуда», «ни за что» и «только не это». Оказавшись на улице, в очередной раз подивился тому, насколько мелок и мерзок, даже самому себе, он стал. Причем, тут он заметил одну закономерность: чем более мерзким он был, те мельче становился. То есть процессы были разнонаправленные и взаимосвязанные, как два сообщающихся сосуда с обратной связью, и если из одного вытекало, то в другом, соответственно, прибывало. Может быть, стоило вернуться, и высказать Мэд все прямо? Ну, про невозможность, про весь свой ужас, про то, что он чувствовал сейчас на самом деле и так смело, проговаривал про себя? Почувствовал, что нет, не сдюжит. В другое время, может быть, в другой раз. Но сегодня, сейчас путь назад для него непреодолим и потому отрезан. Для него – отрезан. Кто другой и вернулся бы, и сказал бы все, что требовалось, да вот только не он. Какая-то сила толкала его в спину, взашей, гнала, заставляла бежать все дальше и дальше. И он не мог ее пересилить, не мог. Все же недаром она – сила.