Эта сила управляла, властвовала над ним много лет, он уже не помнил, когда впервые ощутил в себе ее проявление. По крайней мере, два года назад она взорвалась в нем точно. Да-да, два года назад, тем жарким летним днем, впервые... Или нет, не впервые. Тогда он уже знал, что не сможет противостоять, как и сегодня, как и сейчас, ее пинкам и толчкам в спину. Вот откуда он это знал? Кто навязал ему знание? Вынужденно, или же по личному побуждению, но ему хотелось убежать, и он бежал, совсем не задумываясь о том, что и как будет объяснять Мэд завтра. Было бы оно, завтра, а что сказать – придумает. Тогда и придумает. Завтра же и придумает.
Итак, он бежал. Убегал со всех ног, прежде всего от себя самого, как заведенный и запущенный автоматон, получая от своих механических движений странное и болезненное удовольствие. Навстречу ему попалась процессия, выливавшаяся из соседней улицы на площадь, под которой, как мы помним, по подземному переходу лежал его путь к трамвайной остановке. Близились выборы, и их внешние признаки и проявления сделались совсем уж явными. Вот и процессия, тоже, была частью срежессированной кем-то кампании. Люди, заполонившие улицу, казались мрачно-торжественными, многие несли в руках увитые желто-зелеными лентами портреты человека с густыми бровями и тяжелой квадратной челюстью, и все как один клялись отдать свои голоса. И призывали других поступить так же. За кого? Разве они знают, за кого собираются голосовать? Конечно, нет, тот, на портрете, умудрился уже обмануть пол страны. Люкс это понимал очень хорошо, и изо всех сил старался избавиться от этого понимания, забыть все, не вспоминать, не вдумываться. Не ввязываться. Ему бы тоже хотелось, быть может, идти вместе со всеми, единым шагом, испытывая тождественность с живым монолитом толпы, сотрясаясь единым ритмом, прорываясь и извергаясь одним криком со всеми. Но он все-таки понимал. Все-таки. Хотя бы… Потому к манифестации не присоединился, а, испугавшись, шарахнулся в сторону.
Пришлось сделать дополнительный крюк, что было не так уж и легко для него. Маленькие ножки семенили мелко-мелко, бежать пришлось долго, и он сильно устал против обыкновения. Оттого и тройной прыжок ему не удался, не допрыгнул он до подножки, дверь трамвая закрылась перед самым его носом.
Вагоновожатый, не обратив никакого внимания на отчаянную жестикуляцию онемевшего от ужаса Люкса, дал звонок и отчалил машину от остановки – точно катер от дебаркадера. Непреодолимая пропасть между ними, такая же, как и водная, которую не перескочить легкими шагами, быстро увеличивалась. Через мгновение Люкс остался один одинешенек на необитаемом асфальтовом островке, обтекаемом со всех сторон вечерними потоками машин. «Стой, гад!» – запоздало, очень запоздало прорезался у него голос, но тщетно, нечего уже было кричать и звать назад ускользнувшее счастье. Трамвай отошел далеко, и удалялся неумолимо все больше и больше. Вот он, раскачавшись, словно баркас на мертвой зыби, повернул за угол, прозвонил прощально и исчез из виду.
Выбившись из привычного ритма раз, Люксу никак не удавалось вернуться в него и в дальнейшем. Троллейбуса ему тоже пришлось ждать с четверть часа, а то и больше, и он весь, конечно, испереживался, что так неудачно складывался сегодня его маршрут, но он еще не знал, что главные неприятности ждали его впереди. Когда машина подкатила, наконец, к остановке, она оказалась битком набита народом. «Ну, вот откуда столько?» – чуть не плакал Люкс. Он очень, очень злился, но молча, по-тихому. Хочешь, не хочешь, а пришлось воспользоваться поданной каретой, не испрашивая другой, потому что не предвиделось другой, и весь свой путь в восемь остановок прятать лицо в складках чего-то суконного и шершавого, и терпеть пинки и толчки от посторонних, совершенно не деликатных лиц. Слава Богу еще, что не затоптали насмерть.
В ивовой аллее какой-то болван натянул веревку поперек дороги, он, конечно, не заметил ее, споткнулся и, упав лицом, больно ударился. Ругаться, однако, не стал, так как из кустов, раздался чей-то громкий смех, очевидно, того самого болвана. Что там на уме у шутника неизвестно, весельчак вполне мог выскочить из кустов и наподдать за ругань, а может, сделать что и того хуже, поэтому, превозмогая боль, Люкс как мог быстро поднялся на ноги. Кровь, вспенившись, ударила в голову, зашумела. Мир закружился, закачался, стал зыбким, ненадежным, податливым. Однако Люкс нашел в себе силы прибавить шагу. Так, придерживая себя руками, он избежал новых нападений и вскоре добрался до общежития. Чувствуя нависшие на своих плечах все опасности мира, не оглядываясь, он быстро юркнул внутрь.