Из-за всех этих новых количество содержавшихся в учреждениях ГУЛАГа после войны не уменьшилось, а наоборот, выросло в начале 50-х до максимума. Согласно официальным данным, на 1 января 1950 года в лагерях и колониях ГУЛАГа содержалось 2561 351 заключенных — на миллион больше, чем в 1945-м[1600]. Число спецпереселенцев тоже выросло, причина этого — крупные депортации из Прибалтики, Молдавии и Украины, имевшие целью довершить «советизацию» этих районов. Примерно в то же время власти раз и навсегда разобрались с трудным вопросом о будущности ссыльных, постановив, что все они, включая детей, ссылаются «навечно». В 50-е годы количество ссыльных примерно равнялось количеству лагерников[1601].
Вторая половина 1948-го и первая половина 1949 года принесли еще одну неожиданную трагедию: бывших заключенных, главным образом тех, кого арестовали в 1937–1938 годы и кто совсем недавно, отбыв десятилетний срок, вышел на свободу, начали брать повторно. Эти новые аресты были систематическими, всеобъемлющими и удивительно спокойными. Следствие, как правило, велось упрощенно, спустя рукава[1602]. Ссыльные, жившие в Магадане и в районе Колымы, поняли, что грядет беда, когда начали узнавать об арестах бывших «политических», чьи фамилии начинались с первых букв алфавита. Стало ясно, что людей берут в алфавитном порядке[1603]. Это было и смешно, и трагично. «В тридцать седьмом оно — злодейство — выступало в монументально-трагическом жанре, — пишет Евгения Гинзбург. — … Сейчас, в сорок девятом, Змей Горыныч, зевая от пресыщения и скуки, не торопясь составлял алфавитные списки уничтожаемых…»[1604].
Подавляющее большинство «повторников», вспоминая свои тогдашние чувства, говорит о безразличии. Первый арест был потрясением, но вместе с тем и уроком: многим впервые пришлось увидеть режим в его подлинном обличье. Второй арест таких новых знаний уже не приносил. «Теперь, в сорок девятом, я уже знала, что страдание очищает только в определенной дозе, — пишет Гинзбург. — Когда оно затягивается на десятилетия и врастает в будни, оно уже не очищает. Оно просто превращает в деревяшку. И если я еще сохраняла живую душу в своей „вольной“ магаданской жизни, то теперь-то, после второго ареста, одеревенею обязательно»[1605].
Ольга Адамова-Слиозберг, когда за ней пришли во второй раз, двинулась было к шкафу за вещами, но остановилась. «Зачем я буду брать с собой вещи? Они пригодятся детям. Ведь совершенно ясно, что я не буду жить. Второй раз пережить это? Нет»[1606]. Жену Льва Разгона посадили «по новой», и он спросил, почему. Узнав, что ее отправляют в ссылку по старому делу, он потребовал дальнейших объяснений: «Как же это может быть? Ведь она же отбыла наказание за то, за что была арестована в тридцать седьмом. А по закону разве можно наказывать два раза за одно и то же преступление? — Полковник удивленно на меня посмотрел. — По закону, конечно, нельзя. Но при чем тут закон?..»[1607].
Большую часть «повторников» отправляли не в лагеря, а в ссылку, как правило, в отдаленные и малонаселенные районы страны — на Колыму, в Красноярский край, Новосибирскую область, Казахстан[1608]. Там жизнь ссыльных была крайне тяжелой и однообразной. Местное население сторонилось их как «врагов народа», им трудно было найти жилье и работу. Никто не хотел иметь дело со шпионами и вредителями.
Жертвам Сталина его планы были вполне ясны: никому из отбывших срок «шпионов», «вредителей» и политических оппонентов режима никогда не разрешат вернуться домой. По освобождении им давали «волчьи билеты» — паспорта, не позволявшие им жить вблизи крупных городов и означавшие для них постоянную возможность нового ареста[1609]. ГУЛАГ и дополнявшая его ссылка не были временным наказанием. Для тех, кто попадал в эту систему, она, казалось, навечно должна была стать образом жизни.
Война была причиной одной перемены в лагерной системе, перемены устойчивой, но такой, которую трудно измерить количественно. Лагерный режим после победы не стал более либеральным, но изменились сами заключенные, и в первую очередь политические.
Прежде всего, их стало больше. Демографические сдвиги военных лет и амнистии, из которых политические целенаправленно исключались, привели к существенному увеличению доли политических в лагерях. По данным на 1 июля 1946 года более 35 процентов заключенных в системе в целом были осуждены за «контрреволюционные преступления». В некоторых лагерях этот процент был еще намного выше, политические могли составлять более половины лагерного контингента[1610].