Кони тоже были не кони, а звери. Однако Скаска, похоже, несколько загнала их, пока ехала сюда. Ему не понравилось, как они дышат, как стоят с опущенными головами. Они, конечно, не были загублены, но явно шокированы. Они не думали, что придется скакать в полночь, поскольку больше привыкли к тяжелой неторопливой работе днем, чем к скачкам в темноте. Он выпряг более слабую лошадь и вместо нее пристегнул свою. Уставшее животное он привязал сзади фургона, чтобы лошадь отдохнула без нагрузки и по дороге восстановила силы.
Темплетон запрыгнул на сиденье и взял у Скаски вожжи. Он даже не подумал о том, что она сама намеревалась править. Он дернул вожжи, оторвав лошадей от дремоты. Они потоптались немного, нерешительно ставя одну ногу впереди другой. Фургон тронулся, легко и неторопливо переваливаясь с боку на бок в глубокой колее дороги.
Целый час никто не проронил ни слова, даже Скаска, что было совершенно нехарактерно для нее; и все же она нетерпеливо нарушила молчание.
— Темплетон, мне совершенно безразлично, прибудем ли мы в Пенсильванию в этом или в следующем году, но нашим гостям назначены деловые встречи, на которые они должны успеть вовремя.
Темплетон, оторвавшись от своих мыслей, фыркнул:
— Это тяжелый фургон, специально сделанный для перевозки тяжелых грузов. Он не может ехать с большой скоростью.
— Дайте мне вожжи. Я покажу, как надо управлять лошадьми, — вызывающе сказала Скаска.
Ее лицо, насколько это можно было увидеть в темноте, просветлело; возможно, в мыслях она летела в санях, запряженных лихой тройкой, по замерзшей реке Ладоге.
— Я покажу, как должна лететь настоящая лошадь. Вперед, Аркадий! Гони, Вячеслав! Давай! Давай! — Она негромко, но весело рассмеялась.
— Скаска, да ведь это…
Темплетон наморщил лоб и чуть не подпрыгнул, когда до него дошла вся суть дела. Была, была причина того, что колеса были тяжелыми и близко расположенными друг к другу. Ему стало ясно, почему так непривычно и потому трудно было править лошадьми.
— Это железнодорожный вагон-фургон! Вы — мое несчастье, Скаска.
— Вы мне сказали добыть фургон, — пробормотала Скаска. — Вы же не уточнили, как и где, железнодорожный или еще какой. Но если, — в ее голосе вновь зазвучали лихие нотки, — если вы не можете ехать галопом, то будьте уверены, что я могу делать это!
София, не вполне уловив суть разговора, наклонилась вперед и, держась за планку, расположенную позади сидения возницы, спросила:
— Что случилось, Темплетон?
— Эта… легкомысленная особа украла фургон, в котором мы едем.
София в течение некоторого времени обдумывала ситуацию.
— Осмелюсь предположить, — медленно сказала она, — что в данном случае цель оправдывает средства.
— Вот видите, — счастливо защебетала Скаска. — Я торжествую. Я достала вам средство передвижения.
— А теперь, — крикнула она, обращаясь как к Темплетону, так и к лошадям, — гони!
— Но, Скаска, — сказала София с непривычной для нее жесткостью. — Я не понимаю, что беспокоит Темплетона. Лейтенант?
— Да. — Он старался сдержать свои эмоции.
— Этот фургон слишком заметен? Мы уже в большой опасности?
— Подождем до рассвета, — ответил он сквозь стиснутые зубы. — Тогда и увидим.
Но он уже знал ответ. Только благодаря кромешной тьме он мог так глупо обмануться. Теперь, уже готовый к этому, он расслышал характерный звук колес. Реборды на них издавали характерный грохот, вгрызаясь в песок и гравий. Темплетон знал, что через некоторое время он уже будет сходить с ума от этого звука.
— Вы могли бы, по крайней мере, заставить лошадей хоть как-то двигаться, — проворчала Скаска.
От этих звуков Темплетон тоже начинал сходить с ума.
В темноте неторопливо они преодолели несколько миль. Несмотря на свое раздражение, свербевшее в его голове и горле, Темплетоном овладело гипнотически-обманчивое чувство тишины и спокойствия. Сидя на дрожках фургона и управляя лошадьми с помощью вожжей, он представлял, что сидит на корме лодки, а мимо проплывают берега реки. Чувство относительной неподвижности он еще мог понять, но вот почему ему казалось, что он скользит назад, было загадкой. Вдобавок все еще чувствовался запах пороха, хотя они отъехали на добрых пятнадцать миль от вчерашнего поля битвы. Перед его взором возникла яростная атака двенадцатого корпуса. Он словно сверху, находясь на воздушном шаре, увидел солдат, бегущих по жесткой стерне поля.