— А что же будет с нами, папа? — Я пребывала в полнейшем отчаянии. Странно еще, что я не кричала. И на самом деле мой вопрос должен был звучать иначе: «А что же будет со мной?» Но отец понял меня.
— Ты останешься с матерью. Вы будете жить в нашем доме столько, сколько пожелает мама. — Он помолчал. — А мне будет чем заняться. Если честно, то в городе я намеревался пробыть очень недолго. Меня снова ждет плавание — я открываю еще один маршрут, теперь уже на Канарские острова. Надо искать новые приманки для туристов, чтобы оставаться конкурентоспособным. Кстати, в одном твоя мать, Ли, права — я искренне предан этому бизнесу. Я не дам ему погибнуть просто так.
— Я хочу с тобой, папа… — еле сдерживая рыдания, прошептала я.
— Нет-нет, дружок. Это невозможно. И неправильно. Тебе надо ходить в школу. У тебя столько друзей. Тебе надо жить с мамой, дома, где тебе так хорошо. О материальной стороне беспокоиться не придется… хотя твоей матери денег всегда будет недостаточно, — сухо добавил он.
Я не увидела слез в его глазах. Если отец и плакал, то в одиночестве. И сейчас уже пережил это. Он держал себя в руках, потому что ничего больше делать не оставалось. Его любовь умерла. Она покоится на кладбище воспоминаний. Он уже думает о другой жизни. А похороны любви позади.
Его усталое лицо говорило, что отец признал поражение, и это задувало слабый огонек надежды. Горько было сознавать, что любовь моих родителей все эти годы медленно таяла. И только сейчас всплыли в мыслях мамины речи об отце. Я вспомнила их в нюансах и подробностях и, увидев все в ином свете, поняла, что до сих пор не замечала очевидного, не слышала предвестников несчастья и не хотела слышать. Теперь правда обрушилась на меня.
— Папа, я что, больше не увижу тебя? — пересохшими губами выговорила я. Дрожащие руки выдавали меня, их даже пришлось зажать коленками.
— Обязательно увидишь! А как же иначе? Это плавание продлится не больше месяца, а затем я непременно зайду.
— Зайду?
Как нелепо звучит это слово из уст папы. Он «будет заходить»? «Заходить» к себе домой? Как гость, как посторонний позвонит в дверь и как чужого его встретит дворецкий?
— Буду по возможности писать, звонить, — добавил он и взял мою руку в свою ладонь. — Ты быстро взрослеешь, Ли. Ты уже почти настоящая женщина. У тебя женские заботы, интересы. Сейчас тебе мама нужна как никогда. Тебе нужны ее советы, ее поддержка. Скоро вокруг тебя появятся мальчики, затем молодые люди… Возможно, права твоя мать: не стоило морочить тебе голову бизнесом и техникой.
— Ой, нет, папа, мне это так интересно, — с жаром возразила я.
— Я знаю.
Папа погладил мою ладошку, а мне хотелось, чтобы он прижал меня крепко-крепко, поцеловал и сказал, что все позади и теперь все будет хорошо.
— Папа, я не хочу, чтобы ты уходил. Я не хочу, чтобы ты заходил, — выдавила я. Слезы полились ручьем. Я не могла сдержать всхлипываний. Плечи затряслись. И отец обнял меня и, крепко держа в своих сильных руках, проговорил:
— Ну будет, будет тебе, принцесса. Не плачь. — Он целовал меня, гладил по голове. — Все будет хорошо. Вот увидишь. Все пройдет. Боль пройдет, печаль пройдет. — Папа стал вытирать ладонью слезы с моих щек. — Ты же дочь судовладельца. Пора надеть веселую рожицу. Мы с тобой вместе будем провожать пассажиров. Ну что, сделаешь это ради меня?
— Конечно, папа. — Я сглотнула слезы, но тут же начала икать. Отец рассмеялся.
— Сейчас задержу дыхание. Это помогает.
— Вот это характер! — похвалил он и встал. — Давай собирайся и беги завтракать. А потом быстро ко мне на мостик. Мы будем оттуда смотреть, как капитан Уиллшоу швартует судно. Договорились? И, несмотря ни на что, всегда помни, принцесса, — я тебя люблю. Обещаешь помнить?
— Обещаю, папа. И я тебя люблю. Всегда.
— Вот это характер, настоящий морской характер. Ну, жду наверху.
И, тихо закрыв дверь, он вышел. А я осталась сидеть, тупо глядя перед собой.
Сердце превратилось в кричащую рану, но я была морально обессилена, чтобы плакать, хотя, казалось, могу выплакать себя досуха. Внезапно пришла ярость и злость на мать. Теперь я увидела, какая она глупая, что столько беспокоится о себе, что думает только о себе. Как она смела так поступить с нами? Разве не все равно, как она выглядит, сколько ей лет? Не будет же она вечно молодой… Разве она не понимает, что никогда ей не найти человека, который любил бы ее — и до сих пор любит, — как папа?!