— Да, мама, иду, — беспомощно кивнув, пролепетала мать и зашла в отцовский кабинет.
Что же наговорила она по телефону бабке Джане, если та пришла в такое возбуждение, думала я.
— Закрой за собой дверь, — приказала бабушка.
Мама повиновалась, но щелочка все же осталась. Голоса доносились оттуда вполне отчетливо. По лестнице, вытирая со лба пот, спустился Кларенс, на ходу улыбнулся мне и поспешил к себе — отдышаться, наверное. В холле никого не осталось. Противиться своему любопытству было невмоготу. Я села на скамью рядом с папиным кабинетом и сделала вид, что просто жду маму и бабушку.
— Что ты навыдумывала, будто бы Клив не любит тебя? — тем временем уже гудела бабка Джана. — Тебя это не слишком беспокоило, когда в Техасе мы, считай, насильно всучили тебя ему. И тебе еще крупно повезло, что нашелся желающий на такой товар…
— Ты же знаешь, мама, в этом браке я никогда не была счастлива. Ты же знаешь, что я никогда не любила его и не могла полюбить.
Я не верила своим ушам… Никогда не любила папу? Не могла полюбить? А как же романтическая история… розы… звезды… Золушка…
— Никогда не могла? — фыркнула бабушка. — Да, полагаю сейчас твоему счастью не было бы предела, если бы я позволила тебе выскочить за этого ублюдка Честера Гудвина, когда ты забеременела от него! Вот уж кого ты любила бы всем сердцем! Вы стали бы милой парочкой в трущобах, где Ли бегала бы в лохмотьях у вас под ногами! Но вместо признательности, что нашелся богатый, достойный человек, который сумел обеспечить тебе более чем комфортную жизнь, что ты предъявляешь миру? Ненависть к родным и мужу! Ты все посылаешь к чертям, чтобы броситься в объятия мужчины, который на двадцать лет моложе тебя!
У меня в ушах звенело: «…когда ты забеременела от него…» О чем говорила бабушка? Разве у мамы была беременность до меня? Она делала аборт? Может, родился ребенок?
— Я даже не надеялась, что ты сможешь понять меня, — запинаясь, проговорила мать. — И уж тем более не надеялась, что ты будешь вникать в мои тяготы, желания, нужды. Клив уже стар. Его ничего не интересует, кроме бизнеса. Я еще молода, чтобы хоронить себя; мне повезло, что я встретила такого мужчину, как Тони Таттертон. Подожди, ты еще увидишь усадьбу Фартинггейл, подожди, ты еще…
— А что известно этому молодому красавцу о твоем прошлом? Он знает хоть часть правды? Ты хотя бы Кливу говорила правду или он по сей день держит Ли за своего ребенка? — отчеканила бабушка.
Было ощущение, что две невидимых гигантских руки схватили меня и что есть силы сжали. Я превратилась в какой-то жалкий комок. Что это… бабушка говорит, папа… будто он мне не родной отец? Что мама забеременела от другого мужчины и обманом женила папу на себе? А кто же тогда я? Какую страшную, дикую тайну мать хранила от нас все эти годы!
— Зачем в это кого-то посвящать? — слабым голосом выдавила мама.
— Еще бы! — Я так и видела горящие гневом глаза бабушки. — А твой Тони Таттертон знает хотя бы, сколько тебе лет?
— Нет, — едва слышно произнесла мать. — И, пожалуйста, не говори ему. Не порти мне все дело.
— Какая мерзость! Еще одну жизнь ты построишь на лжи. Больше всего мне хочется сейчас развернуться и уехать домой, но я приехала ради Ли. Бедная девочка вынуждена мыкаться из дома в дом, терпеть такие страдания из-за своей себялюбивой, тщеславной, пустоголовой мамаши!
— Ты несправедлива! — воскликнула мама. — Я все делала, чтобы обеспечить дочери счастливую жизнь, гораздо лучшую, чем моя собственная юность — нескладная и скучная. Теперь девочка будет жить как принцесса, ходить в лучшую школу, вращаться в лучшем обществе — и все благодаря мне, моей красоте и власти красоты над мужчиной.
— Это до добра не доведет, помяни мое слово, Джиллиан, — со зловещей угрозой изрекла бабушка. — Ты грешница. Тупая грешница. Черная душа.
— Однако дело сделано, как говорится, пропечатано и подписано. Ты уже не можешь вмешаться. Ты уже не руководишь моей жизнью, как когда-то в Техасе. И нечего глумиться надо мной. Впереди, между прочим, событие года, лучшая свадьба во всей Новой Англии.
Бабушка только фыркнула.
А мать уже пустилась в описание предстоящих торжеств. Не чувствуя под собой ног, я встала со скамейки и как лунатик поплелась к себе.
Папе я никогда и ничего не скажу. Я не посмею окончательно разбить его сердце. Мне нет дела, что правда, а что ложь. В моем сознании, в моем сердце он навсегда останется папой. Но какова мать! Сколько обмана, целые нагромождения лжи! Все ее душещипательные истории лопались, как пузыри, одна за другой, одна за другой… Моя жизнь рассыпалась в мгновение, подобно карточному домику, моя жизнь, построенная на лжи. Но какова мать, повторяла я про себя, вспоминая ее лицо-маску, лицо мнимой чистоты, слова мнимой искренности: «Помни, Ли, женщина не должна позволять себе никаких вольностей… Обещай, что не забудешь этого никогда». И на этой лжи она строила свой мир.