Я знала, что он говорит о моей матери, о своей возлюбленной жене. Действительно, чем я могла ему помочь? Наверное, все дело в том, что мать боялась своей наготы, точнее, того, что при свете она может выдать ее возраст. Но это вздор! У матери идеальная фигура, безукоризненная кожа, ей нечего опасаться.
Я доела бутерброд и рискнула сделать еще один глоток вина. Тони пребывал в оцепенении. Внезапно он вздрогнул и улыбнулся.
— Пора за работу, — сказал он, и мы возвратились в студию. — Как ты порозовела от вина, — заметил отчим. — Мне нравится этот тон. Надо его только уловить. — Он пощекотал мне пальцами шею, ключицу, плечо. — Ты бесподобна. Просто бесподобна, — прошептал он. — Ты как бутон, едва налившийся соком. — Глаза его пронзительно блестели. — Мне повезло, Ли. С такой красавицей-моделью успех обеспечен.
Он подошел к мольберту и энергично провел несколько линий, а потом с нарочитой беспечностью молвил:
— Сними застежку и приспусти простыню до талии, а голову поверни чуть влево.
Вот оно! Значит, до талии… Пальцы так дрожали, что я не могла справиться с примитивной застежкой.
— Давай-ка я помогу тебе! — Тони со смехом подошел ко мне, мягко убрал мои руки и расстегнул зажим. Я судорожно вцепилась в простыню. Но сдалась под уверенными и настойчивыми движениями его рук, а главное, под его завораживающим взглядом. Плохо помню, как он спускал с моей груди накидку, зато отчетливо услышала слова, доносившиеся из-за мольберта:
— Чудо, что за родинка под этой грудью! Такие мелочи оживляют натуру, придают, если хочешь, своеобразие. А наши куклы, как и люди, будут все разные!
Тони входил в творческий раж. Его волнение даже удивляло меня. Я тоже волновалась, но то были переживания совсем иного рода.
В этом состоянии Тони работал больше часа. Он что-то восклицал, бормотал, часто вздыхал или улыбался сам себе, качал головой, вроде бы не обращая на меня внимания. Но вдруг замер, закусил губу и нахмурился.
— Что такое? — сразу забеспокоилась я.
— Вот здесь я ошибся. Грубо ошибся. Нарушил пропорции и не воздал должного безупречным линиям твоего тела, — немного напыщенно признался он.
— Нельзя оставить это несовершенство?
— Нет. Все должно быть идеально в первой кукле Таттертона. — Он смотрел то на полотно, то на меня, потом прошел вперед. — Надеюсь, ты позволишь, — глухо сказал Энтони, — но нам, художникам, иногда надо закрывать глаза, чтобы избежать возможных ошибок.
— Но как ты будешь работать с закрытыми глазами? — изумилась я.
— Не забывай о других чувствах, кроме зрения. Художник может «видеть» руками, ушами и даже сердцем. Красивую птицу мы пишем, слушая ее звонкие трели. Зеленый луг — вдыхая запахи трав и цветов. А для ваятеля «пальцевое зрение» — основа основ. Без этого не превратить плоское изображение в объемное. — Он говорил все тише и тише, а я молчала. Возразить было нечего. — Ты просто постой спокойно минуточку и расслабься, — услышала я совсем близко его полушепот и тут же ощутила на теле горячие пальцы. — Да, вижу, да, — еле слышно бормотал Тони, не открывая глаз и водя руками по моим бедрам, плечам, все ближе подбираясь к груди. Я вздрогнула и даже немного отпрянула. — Тише, тише, не пугайся. Я вижу, теперь я вижу, теперь я знаю. — Он прерывисто дышал, глаза под опущенными веками двигались, будто он действительно «видел». Его руки продолжали «осмотр». Он положил ладони на груди, тихо сжал их сбоку, потом провел по соскам и вдруг застыл, чуть надавив на них пальцами.
С моим телом происходило что-то неведомое. О щекотке я уже не вспоминала, так как изнутри, из самых глубин, рвалась какая-то таинственная сила, наполнявшая каждую ворсинку. Что это — страх? стыд? восторг? Отчего голова кружится? Я не владела собой. Может быть, оттолкнуть его, сбросить эти горячие ладони? Неужели все натурщицы позволяют художникам ощупывать свое тело?
Колени у меня подогнулись, но в этот момент Тони снял руки с моей груди и отошел к мольберту, двигаясь осторожно, будто боясь расплескать образ, которым насытился… Потом он открыл глаза, схватил карандаш и быстро начал рисовать. Теперь он был сосредоточен и углублен в себя — ни единого лишнего звука, взгляда; зубы сжаты, глаза блестят — вот оно, вдохновение! Мое сердце колотилось, грозя выскочить из груди. Что он делал со мной? Для чего? Зачем я позволила ему это? Знает ли мама? Почему она не предупредила меня?
— Вот теперь все правильно! — воскликнул наконец Тони. — Сработало! — Он сделал еще несколько штрихов, отошел, чтобы оценить свою работу, удовлетворенно кивнул и отложил карандаш. — Все на сегодня, — объявил он. — Одевайся, а я пока все уберу и умоюсь.