Казалось, что каждая капля крови, пролитая в Ист-Сайде, каждая капля пота, каждый стон, каждый шаг по каждому тяжко shy;му пути, весь огромный, невыносимый компост нищеты, наси shy;лия, непосильной работы и людского горя – да, и каждый воз shy;глас, раздавшийся в Ист-Сайде, на его людных улицах, каждый взрыв смеха, каждая улыбка, каждая песня – все громадное со shy;дружество нужды, тягот, бедности, которое соединяет своими живыми нервами всех обездоленных земли, вошли каким-то об shy;разом в самую сущность Ист-Сайда, дали ему увлекательную жизнь, теплоту и яркость, каких Джордж не видел ни в одном другом Доме.
Возьмите старое седло, истертое старым наездником и пропи shy;танное потом старой лошади; возьмите старый башмак, изно shy;шенную шляпу, продавленный стул, выемку в каменной ступени, протертую ногами за семь столетий, – во всем этом вы обнару shy;жите некоторые качества, которые создали Ист-Сайд. Каждая капля пота, каждая капля крови, каждая песня, каждый возглас мальчишки, каждый крик ребенка проникли в каждое окно Ист-Сайда, в каждый темный, узкий коридор, вошли в каждую истер shy;тую ступеньку, в каждый покосившийся лестничный поручень и даже Бог весть каким образом в архитектуру порыжевших, уны shy;лых, угловатых зданий, в фасады мрачных, закопченных много shy;квартирных домов, в состав камня – да, даже цвет старого крас shy;ного кирпича оказался до того захватывающим, до того замеча shy;тельным, что при взгляде на него трепетало сердце: горло сжима shy;ло от непонятного, но сильного волнения. Да, все это вошло в Ист-Сайд, благодаря всему этому Ист-Сайд стал Домом. И пото shy;му был замечательным.
Вторая авеню бурлила ночной жизнью. Лавки, рестораны, ма shy;газины были открыты; улица была насыщенна подлинной ожив shy;ленностью ночи, оживленность эта не радостная, но жгущая неуто shy;лимой надеждой, предвкушением, ошеломляющим чувством, что восхитительное, волнующее, чудесное рядом и может достаться те shy;бе в любую минуту. В этом смысле улица была подлинно американ shy;ской, и Джорджу пришло в голову, что истинные расхождения, раз shy;личия, разделения в американской жизни кроются не в цвете кожи, расе, месте проживания или классовой принадлежности, а в ха shy;рактере; и что во всех своих существенных чертах, в ее ночном воз shy;буждении, любви к темноте, в волнующем ожидании, которое в каждом из нас пробуждает ночь, эта улица является «американ shy;ской», что жизнь ее очень похожа на жизнь любой американской улицы – улицы субботним вечером в каком-нибудь колорадском городке, когда туда съехались фермеры, мексиканцы, рабочие са shy;харного завода, в южнокаролинском городе или в виргинском Шенандоа-Вэлли, когда туда съезжаются фермеры и владельцы хлоп shy;ковых плантаций, и в пидмонтском лесопромышленном городе, когда рабочие заполняют улицу, толпятся в пяти- и десятицентовых магазинах, или в голландском городке в Пенсильвании, или в лю shy;бом другом городе по всей стране, где люди по субботним вечерам отправляются в «центр», ожидая, что произойдет «то самое», тол shy;пятся, слоняются, ждут… неизвестно чего.
Ну что ж, вокруг было «то самое». Джордж знал его, видел, пе shy;реживал, вдыхал, ощущал его странную, невыразимую увлека shy;тельность, напоминающую множество раз перехватывающее горло волнение в родном городке. Да, это было «то самое», но очень своеобразное, субботний вечер на этой улице никогда не кончался, и вместе с тем «американское», подлинно американ shy;ское, с вечной надеждой в темноте, которая никогда не сбывает shy;ся, но может сбыться. Здесь была американская надежда, та не shy;истовая ночная надежда, что дала жизнь всей нашей поэзии, всей нашей прозе, всем нашим идеям, всей нашей культуре – та тем shy;нота, в которой наша надежда усиливается, в которой можно по shy;стичь все, что мы собой представляем. Этот Дом просто бурлил отвагой, надеждой, жизнью ночной Америки; и в этом смысле – да, вплоть до свесов его ржавых крыш, его фасадов, его старых кирпичей он был американским – «чертовски более американ shy;ским», как мысленно выразился Джордж, чем Парк-авеню.
Такси сделало поворот, снова оказалось между жилыми дома shy;ми, остановилось. Рядом на углу Джордж увидел ржавый, поко shy;реженный мусорный бак, потрескивающий костер из ращеплен-ных планок деревянного ящика, пляшущие языки пламени, оживленно играющих, скачущих на одной ножке уличных маль shy;чишек; и внезапно ощутил свежесть воздуха, тайную неистовую надежду, печаль, осознал, что скоро уже октябрь – что октябрь вернется, наступит снова. Все это – костер, потрескивание, пламя, ржавый бак, отблески огня, волнующе, порывисто пляшу shy;щие на кирпичной стене и неистово трепещущие на лицах маль shy;чишек – было очень впечатляющим, захватывающим и порази shy;тельно завершенным – «то самое» в полной мере присутствова shy;ло здесь, и о нем можно было только сказать, что это и есть Аме shy;рика.
Тем временем освещенные пламенем мальчишки затеяли спор: там был смуглый итальянец с копной черных волос, еврей, маленький, взъерошенный ирландец, курносый, веснушчатый, со слишком длинной верхней губой. Их маленькие лица были разбойничьими, крепкие, маленькие, упругие, как мяч, тела на shy;пряглись в споре. Послышался детский, упрямый, хрипловатый, немелодичный, но исполненный праведного негодования голос ирландца:
– И там есть! Тоже! Там есть церковь!
– А, много ты знаешь!
И все – переключение передач, вновь темнота и застроенная многоквартирными домами улица.
20. ТЕАТР
Джордж увидел Эстер, ждущую его, как и обещала, перед те shy;атром. Это было небольшое, красивое, залитое светом здание, его окружали старые кирпичные дома с восхитительными грубы shy;ми фасадами. Место было оживленным – шикарно одетые люди подкатывали в шикарных машинах и вылезали – но Джордж ви shy;дел ее одну, отчетливую на сером тротуаре и в его памяти. Эстер вышла из театра и ждала его. Она была без пальто, без шляпки и походила на женщину, только что покинувшую рабочее место. На ней было платье из темно-красного шелка, на талии и на гру shy;ди поблескивали вделанные в ткань крохотные зеркальца. Платье было слегка измятым, но Джорджу это даже понравилось. То бы shy;ло одно из замечательных сари, какие носят женщины в Индии, Эстер переделала его в платье. Джордж тогда не знал этого.
На ногах у Эстер были маленькие бархатные туфли с пряжка shy;ми из старого серебра. Ступни ее, маленькие, красивые, как и кисти рук, казались не крепче птичьих крыльев. Лодыжки тоже были хрупкими, красивыми, изящными. Джордж подумал, что голени у нее некрасивые. Слишком тонкие, прямые, похожие на палки. Прямоугольный вырез платья обнажал теплую шею; он вновь обратил внимание на то, что шея у нее слегка морщинис shy;тая. Лицо было румяным, цветущим, но глаза выглядели не shy;сколько усталыми, обеспокоенными, как у занятого, несущего бремя ответственности человека. Глянцевые темные волосы, не особенно густые, сбоку разделял пробор, Джордж заметил в них несколько седых прядей. Она ждала его, отставя одну ступню, словно демонстрировала хрупкие лодыжки и слишком тонкие, с виду слабые ноги. Одной рукой быстро снимала и надевала сно shy;ва кольцо; весь ее облик выражал ожидание, легкую нетерпели shy;вость, даже волнение.
Приветствовала Эстер Джорджа дружелюбно, как и утром, однако с какой-то нервозной, беспокойной торопливостью, с ка shy;кой-то деловитой сухостью, в которой сквозила озабоченность.
– О, привет, – быстро произнесла она, пожимая ему руку. – Я высматривала тебя. Приятно увидеться снова. Билет здесь. – Протянула конвертик. – Взяла место рядом с проходом… Оно в задних рядах, но там есть свободные места, и я подумала, что по shy;том выйду, подсяду к тебе… С тех пор, как вернулась, занята бы shy;ла ужасно… Мне, видимо, придется быть за кулисами, пока не поднимется занавес, но потом смогу подойти… Надеюсь, ты ни shy;чего не имеешь против?
– Нет, конечно. Возвращайся к своим делам. Увидимся по shy;том.
Эстер вошла вместе с Джорджем в маленькое фойе. Там было много зрителей. Одни были одеты шикарно, другие обычно, но корчили из себя, как подумалось Джорджу, знатоков театра. Большинство их, очевидно, знало друг друга. Они стояли шум shy;ными группами, и, проходя, Джордж услышал, как один человек сказал с безапелляционной снисходительностью, почему-то вы shy;звавшей у него раздражение: