Видя Сашкино замешательство, ворон высказал такую мысль:
- Во всяком случае, тебя там не забьют до смерти палками.
- А что сделают? - поинтересовался Ранецкий. - Съедят? Высосут кровь? Порвут на части?
- А это будет зависеть от того, как ты себя там поведёшь.
- Что с курицей? - логично поинтересовался Алекс. - Она же меня заклюёт!
- Я берусь уладить этот инцидент.
- Даже так? - искренне удивился Ранецкий.
- О! Я многое могу! - хвастливо прокаркала древняя птица. - Я имею большое влияние на курицу.
- Каким образом, если не секрет?
- А я отец яйца! - сказав это, ворон горделиво выпятил грудь. - Да! Да! - и добавил. - Ты ведь слышал уже: здесь всякое возможно!
- А что теперь у мамы яйца со здоровьем? - едко поинтересовался Алекс.
Либо пропустив иронию, либо не заметив её, ворон ответил.
- Конечно, моя милая курочка до конца жизни останется хромой. Однако даю слово, она тебе не тронет.
- Почему?
- Слишком много вопросов! - строго каркнул ворон. - Заходи!
Санька полез в сумку за сигаретами, и неожиданно обнаружил в ней свою старую, ещё ТЕХ времён, рогатку со свинцовыми шарами в качестве снарядов. Грозное оружие для пернатых. Далее Ранецкий не спешил. Он достал сигареты и закурил, оправдывая тем своё копание в сумке. А вот когда он клал сигареты обратно, и бдительность ворона дошла до нуля, Саня стал медленно вытаскивать рогатку из сумки, стараясь её одновременно и зарядить.
Ворон ни о чём не догадывался. Он кряхтел, чистил перья и поучал Алекса голосом Зиновия Гердта.
"Ну, сучий потрох, держись!"
Ранецкий молниеносно вытащил уже заряженную рогатку из сумки, натянул упругую резину, и прицелился.
Ворон замолчал, замахал крыльями, зашуршал когтями по дереву, но было поздно. Санька слыл мастером в этом виде стрельбы. Свинцовый шар угодил древней птице прямо в грудь. А далее Сашка увидел ворох куцых перьев, глухое падение неуправляемого тела, и традиционное "Каррр!" после далеко не мягкого приземления.
Деревня Глуховка, 2000-е годы.
Воспоминания полностью затмили разум, и Алекс не заметил, как дождь закончился. Память ни в чём не обманула, и Ранецкий, будто вновь пережил события более чем двадцатилетней давности. Сквозь тучи выглянуло вечернее солнце, и в прорезиненном плаще стало жарко. Сашка сбросил плащ, и в который раз залюбовался фотографией Насти. Юная красавица спустя годы не отпускала сердца Алекса. Она вся находилась там. И потому не виновата бывшая жена, что взаимоотношения не сложились. И не виноваты дети, что не любят папочку. И бывшая жена не настраивала их против него. Просто он сам всё делал так, чтобы его возненавидели. И Настя тоже не виновата, что до сих пор занимает весь объём его сердца, хотя знакомы-то были всего лишь сутки. Никто не виноват.
- Так что же случилось с тобой в реальности, Настя Соболева?
Уже много позже, после проведения официального прокурорского расследования и многочисленных медицинских экспертиз, Сергей написал Александру подробное письмо. Оказывается, Настя не была изнасилована и убита. В тот вечер и ночь она имела долговременную интимную связь, но это был один человек, ибо экспертиза спермы во всех её анатомических отверстиях указывало на то, что мужчина был один и тот же, и насилия не было, а имела местно страстная любовь. И страсть эта была направлена на одного человека, Алекса Ранецкого. Конечно, в протоколах об этом не было указано, но Сашка-то знал, что Настя весь вечер и всю ночь того рокового дня занималась любовью только с ним.
И ещё. Никаких следов насилия и убийства на теле Насти также обнаружено не было. Ни единого. Как гласило медицинское заключение: у девушки произошла остановка сердца. У Насти остановилось сердце от наслаждения и удовольствия. Сердце не выдержало такого количества счастья и остановилось. Врачи сказали, что так бывает. Очень редко, но бывает. Настя умерла от любви к Алексу. Сердце девушки не выдержало оргазма, и остановилось. Вот такой диагноз.
- Значит, - Ранецкий в очередной раз посмотрел на фото Насти Соболевой. Фото девушки, которую любил всю жизнь. - Значит, это я тебя убил, Настенька!
Эх, как же всё в жизни бывает нелепо. Ранецкий поднялся, и хотел было идти домой, но тут в глаза ему бросилась церковь. Старая разрушенная церковь, постройки 1899 года. Тогда деревня Глуховка была ещё крупным селом Глуховское. И именно тогда, в начале 20-х, эту церковь попытались превратить в нечто другое, в более подобающее сложившейся ситуации с точки зрения построения социализма. В общем, учитывая близость кладбища, из церкви решили сделать Дом гражданской панихиды. Мудрое решение. С одной стороны, и профильность сохранялась - людей хоронить, а с другой - ритуальные услуги будут проходить с соблюдением атеистической обрядности, без батюшки и отпевания, зато с заупокойным тамадой и скрепяще-надрывным похоронным маршем.
Начали, как и в других церквах, с разграбления. Сняли позолоченный крест и бронзовый колокол. Вынесли в неизвестном направлении все иконы в золочёных окладах и церковную серебряную утварь. Ни оставили ничего. Росписи на стенах загрунтовали и покрасили шаровой краской. Одним словом, уничтожили все религиозные атрибуты культового предназначения.
Но, не тут-то было! Возможно, краски, которыми пользовались в 19-м веке, были ни в пример нынешним. Да и сама роспись велась с соблюдением всей необходимой технологии, с сохранением нужных пропорций, и с точной выдержкой по времени каждого следующего слоя. Только не прошло и полугода, как вся эта наружная мазня, вместе с вышеупомянутой грунтовкой, высохла, и, сначала начала трескаться, потом опадать понемногу, а в один прекрасный момент обвалилась вся. Подчистую.
Всё бы ничего, дело поправимое, только вот роспись церковная с ликами святых и мучеников, после своего вторичного появления на свет божий, стала ещё краше и величественнее, чем была изначально. Цвета стали ярче и насыщеннее, а микротрещины, сплошь покрывавшие стены и свод, вдруг исчезли совсем, будто их и не было вовсе.
По округе поползли слухи.
Из губернской столицы прибыл главный большевик со свитой. Кожаное пальто до пят, хрустящая портупея, маузер на ремне, фуражка со звёздочкой, а также бледное лицо, ухоженная чёрная бородка клинышком и тонкие усики, и, кроме того, тонкие выхоленные руки и наманекюренные ногти, позволяли с большой степенью уверенности предположить, что пламенный ленинец был явно не пролетарского происхождения.
Предгубкома был взбешён. Вид похорошевших христианских святых и мучеников вызывал в нём глубинную ненависть, доводящий революционный организм, ослабленный тюрьмами и ссылками, до плохо сдерживаемой икоты. Он громко, но неумело ругался матом, брызгал обильно слюной, и тыкал всем виновным своим тощим интеллигентским кулачком в побледневшие пролетарские лица. Закончив разнос, он укатил восвояси, приказав всё исправить в течение трёх суток.
Местная публика оценила юмор по поводу трёх суток, но приказ - есть приказ, и работа закипела. Нагнали народу, установили леса вдоль стен, и начали обдирать роспись. Метр за метром. День и ночь. Без перерыва. А на третьи сутки леса обвалились. Несколько человек погибло, а ещё большее число страшным образом покалечились. Работа к тому времени не была выполнена даже на треть.
Главный большевик теперь уже не только орал и неумело матерился, но и во всю размахивал маузером, нелепо смотревшимся в его бледной худосочной руке. Скорее всего, на пламенного ленинца давили сверху другие, ещё более пламенные ленинцы, и предгубкома вполне осознавал, что никакие оправдания в провале акции по искоренению традиционных верований в расчёт браться не будут, а все прошлые заслуги мгновенно забудутся, при виде такого явного омоложения ненавистных ликов.