- Я тоже люблю тебя, Сашенька, но я умерла, и с этим ничего не поделаешь.
- От чего ты умерла?
- От счастья! - Настя улыбнулась. - Мне не было больно, любимый, просто сердце остановилось, не выдержав столько любви.
- Настя...
- Ничего не поделаешь, так бывает, хотя и очень редко.
- А если...
- Что, мой хороший?
- Если я себя убью, мы встретимся с тобой?
- Нет! - воскликнула испуганно Настя. - Даже не думай об этом. Самоубийство - страшный грех, и если ты это сделаешь, тогда мы точно никогда не увидимся.
- Я скучаю по тебе! - Алекс сделал шаг по направлению к девушке.
Настя вскочила, и отошла на несколько шагов.
- Мы не должны касаться друг друга. Это опасно для тебя.
- Настя, но что же нам делать?
- Теперь уже поздно что-то делать. Я тоже скучаю по тебе, мой Сашенька, но изменить ничего нельзя. Как видишь, сильно любить, иногда вредно для здоровья. Однако я хочу, чтобы ты знал: я ни о чём не жалею!
- Там - хорошо?
- Там - никак. Там ничего нет. Только темнота.
- Но, как же ты появилась здесь?
- Меня выпустили ненадолго, потому что ты пришёл.
- Кто выпустил?
- Извини, любимый, но ты этого не поймёшь. Да и рано тебе.
- Не хочешь рассказать?
- Всё, Сашенька, мне пора. Прощай, мой милый!
- Последний вопрос.
- Спрашивай.
- Если я приду к тебе на могилу, ты увидишь меня?
- Увижу!
- Тогда жди. Я приду. Прощай.
Настя исчезла.
В предрассветной полутьме Ранецкий был уже возле ограды кладбища. Куда идти, он примерно знал, ибо хоронили в Глуховке по строго определённому плану. Древний погост заволокло туманом, но посыпанные мелким щебнем дорожки уже были хорошо различимы. Пройдя по центральной аллее сотню метров, Алекс свернул в сторону последних захоронений. Вот и нужный поворот. Здесь.
Саша остановился. Комок в горле стал огромным и мешал дышать. От ощущения полной безнадёги защипало в носу. Глаза застилала пелена наворачивающихся слёз, и Сашка-промокашка почувствовал бесконечную пустоту внутри. Тело сковал холод.
Всё!
Всё-таки до последнего мгновения в нём теплилась надежда на чудо. Пусть вопреки всему и несмотря ни на что. Однако теперь надежда испарилась. С памятника на Сашку смотрела улыбающаяся Настя, и её красота, здесь, на кладбище, казалась настолько неестественной, что Санька не выдержал. Его словно прорвало. Он опустился на землю и разрыдался. Сашка плакал, а Настя смотрела на него откуда-то издалека, из другого мира, и взгляд этот уже ничего не обещал. Она действительно умерла.
Так просидел он несколько часов, а туман, словно специально не уходил, чтобы скрыть присутствие главного виновника её смерти от мстительных глуховчан. Он сидел в оцепенении, отключившись от всего, что происходило вокруг. Слёзы кончились, глаза высохли, и лишь застывший спазм в горле напоминал Сашке о напрасных чаяниях, несбывшихся надеждах и так безвременно похороненной любви.
Ну, всё, пора! Санька поднялся, и, положив на могилу цветы, остановился ещё на мгновение.
- Прощай!
Затем, развернувшись, он медленно побрёл прочь, заклиная себя не оглядываться. Да где уж там. Конечно, он обернулся.
Ветер шелестел в кронах деревьев, туман истончался, и Саня в последний раз взглянул на неё. Настя продолжала улыбаться ему, и Алекс вдруг, сам не зная почему, улыбнулся ей в ответ. Как тогда, в первый раз, на речке.
- Прощай, Настенька!
Деревня Глуховка, 2000-е годы.
Когда Алекс проснулся, позднее утро было в полном разгаре. Через настежь открытые окна солнце озаряло всю комнату, и светило прямо в лицо. Кусок яркого голубого неба, видимого через то же окно, обещал тёплый погожий день. Перевернувшись на бок, Ранецкий внимательно осмотрел комнату. Следов Ларисы не обнаружилось. Алекс рассмеялся: значит, не умерла от любви и счастья. Однако тут же осёкся: нашёл над чем смеяться.
Вставать не хотелось. Отодвинувшись, чтобы солнце не светило в лицо, Сашка ещё немного полежал на лавке, размышляя о событиях вчерашнего вечера, чудес ночи и перипетиях ночного сна, пытаясь угадать, есть ли между ними связь.
Изменил ли он Насте? Нет, конечно. Столько лет прошло, а от неё ОТТУДА ни слуху, ни духу. А вот стоило ли начинать с Лариской - это вопрос!
Ранецкий закурил. Вопрос с Ларисой Петровной был очень актуален. Ведь если идея о переезде в Глуховку укоренится не только в голове, но и начнёт приобретать некоторую практическую сторону, связанную с переездом сюда родителей, то лучшей кандидатуры на роль жены придумать невозможно. Тихая деревенская жизнь, родители под боком, продукты натуральные, а главное, любящая жена, которая не будет требовать от тебя невозможного. Что может быть прекраснее? Ничего! А пока надо вставать.
Сашка поднялся. Есть не хотелось. Рука тянулась к дяде Сэму, но Алекс зарёкся не опохмеляться, и решил, что первая рюмка будет только в обед. Тело после Ларискиных объятий и ласк ломило, как после борцовской схватки. Ранецкий улыбнулся, вспоминая некоторые эпизоды прошедшей ночи.
"Если я здесь останусь, Лора будет отличной женой. Страстная, знойная, ненасытная, и в то же время податливая, как воск, лепи, что хочешь! И-эх!" - Алекс изобразил руками неприличный жест. - "Однако хватит о сексе, работать пора!"
Сашка собрал необходимый инструмент, какое-то время ещё смотрел на бутылку самогона, но потом резко развернулся, и отправился на кладбище.
После вчерашнего дождя грязь подсохла, лужи просели, а от леса шёл сладковатый запах мокрой листвы. Солнце начинало припекать, полусырая земля трескалась, а в небе неподвижно повисли несколько косматых облаков.
Вот и кладбище. План Алекс выработал такой: "Сначала к родичам, они похоронены все вместе, потом схожу к Насте. А за Васькой пусть ворон с курицей ухаживают. Покойничек оживший, ядрить твою на лево!"
Вот и они: мать, отец и сын, ну, а для Саньки, бабушка, дедушка и дядюшка. Алекс разложил инструмент, и работа закипела. Он почистил и помыл памятники, где нужно подкрасил их, вскопал землю, посадил полевых цветочков - а вдруг приживутся. Зачистил наждачкой, а потом покрасил всю оградку. К обеду весь самогон вышел с потом. Оставалась приятная усталость от выполненной работы, помноженная на ночные усилия над ненасытной Лариской.
Ранецкий уже начал было жалеть о том, что не прихватил с собой дяди Сэма, как вдруг увидел, что к нему кто-то приближается. На этот раз напрягаться не пришлось. В радующем глаз женском силуэте Ранецкий тут же признал Ларису Петровну. Хотя, какая там Петровна? Просто, Лариса! Женщина в самом начале Бальзаковского возраста.
Она действительно очень изменилась в сравнении со вчерашним вечером. Немного косметики на лице. Ухоженные ногти (когда успела?). Халатик, явно не для полевых работ Пышные и длинные, слегка волнистые и немного рыжеватые, светло-каштановые волосы были распущены и лишь перехвачены синей лентой под цвет глаз. Колечки и серёжки, браслетики и часики, золото и бриллианты. Вот так.
Лариса подошла вплотную, и остановилась сантиметрах в десяти. От неё тонко пахло парфюмерией. Подготовилась чертовка! Ни слова не говоря, женщина обняла крепко, прижалась жарко, поцеловала сладко, и только потом произнесла шёпотом, кусая мочку уха:
- Здравствуй милый!
- Привет, дорогая, как спалось?
- Шутишь? - искренне удивилась Лариса.
- Почему? - так же искренне не понял Ранецкий.
- Как только ты уснул, я тихонько встала, и ушла домой.
- Зачем?
- А коровы? А куры с козами? Им-то не объяснишь, что у хозяйки роман любовный с прекрасным мужчиной. Так что...
- Так что?
- Любовь - любовью, а коз надо подоить, курей покормить, а корову с телятами на выпас отвести. Ну, и... В общем, тебе не интересно.