— Что? — я посмотрел на него с недоумением.
— То ты спасаешь души древних еретиков, то восстанавливаешь справедливость, заставляя всех мириться с присутствием немытого дикого деревенщины, — губы Кастиана неприязненно скривились.
Я вздохнул. Наблюдая за манерами Бинжи вблизи — вернее, за отсутствием каких-либо манер, — я мог в некоторой степени понять эту неприязнь.
В плюс мальчишке можно было зачесть то, что он знал, как пользоваться ложкой. Собственно, единственным плюсом это и осталось. Ел он так быстро, будто боялся, что еду вот-вот отберут. Об этом же страхе говорило и то, как подозрительно при этом он косился на всех окружающих, и как закрывал свою тарелку свободной рукой. И как забывал — а может, и не знал вовсе, — что жевать положено тихо и с закрытым ртом, а губы промакивать салфеткой…
Насчет немытого тоже было верно. Именно что грязным подросток не выглядел, то есть лицо он умывал, но ванну в последний раз принимал хорошо если в этом месяце. К запахам немытых тел я относился спокойно — во время походов, даже недолгих, мало кто способен благоухать розами, — но Кастиан и другие студенты такой терпимостью явно не отличались.
— Значит, ты признаешь, что заставлять человека голодать лишь потому, что он не научен манерам, — это несправедливо? — спросил я вместо того.
Кастиан скривился, но я заметил появившееся на его лице виноватое выражение. Впрочем, это выражение тут же исчезло.
— Он простолюдин. Таким как он в Академии вообще не место!
Ага, вот она, настоящая причина почему Кастиан и другие студенты так относились к Бинжи. Будь он клановцем, они бы закрыли глаза на его дурные манеры. Но в простолюдине каждый недостаток казался им непростительным.
— Постарайся посмотреть на ситуацию практично, — сказал я после паузы, решив, что бесполезно пытаться опровергать предрассудок, который Кастиану внушали, наверное, с рождения. — Во-первых, в той ситуации, в которой сейчас оказалась империя, нужны все маги, и уже неважно какого они происхождения.
Кастиан нахмурился, но спорить с этим не стал.
— А во-вторых, — продолжил я, — не имеет значения, каким образом ребенок простых людей прошел инициацию, но это случилось. Подумай лучше о том, что произойдет, если обида на несправедливое обхождение и выросшая из этого злость перевесят в нем осторожность и страх. Результат может быть каким угодно — от ударов магией, возможно фатальных, для его главных мучителей, и до предательства человечества.
Чем дальше я говорил, тем более растерянным Кастиан выглядел.
— Но он… он всего лишь простолюдин.
— Полагаешь, его эмоции чем-то отличаются от твоих или моих?
— Ты… поэтому решил вмешаться? — голос Кастиана прозвучал неуверенно.
И проще всего было бы согласиться, но врать не хотелось.
— Нет, — сказал я честно. — Я вмешался, потому что сделать так показалось мне правильным. И потому что я мог что-то изменить в его ситуации.
Пресветлая Хейма молчала и никак не объясняла, что ей требовалось от своего посланника. И я был этому рад. Очень рад, потому что больше всего я не хотел становиться марионеткой в чужих руках, пусть даже эти руки были божественными. Но мне и не нужны были ее приказы — разве я сам не видел, что происходило вокруг? Не видел, как все катилось в пропасть, а люди продолжали играть в свои мелочные злые игры? Мне не нужны были ничьи указания, чтобы «возвращать миру правильность» — один шаг за другим.
В конце концов, я помнил главное: «Высшая цель — выживание человечества»; «Высшее благо — процветание человечество». А детали я мог проработать и сам.
Глава 14
На следующий день пришло письмо от Аманы. Пришло обычной почтой, поскольку внутри него не было ничего, что следовало бы скрывать от имперских сыскарей, и потому что, как объяснила Изольда, для усыпления бдительности этих самых сыскарей часть писем следовало отправлять стандартным способом.
Я перечитал его дважды, потом сложил и прижал к лицу, вдыхая слабый аромат духов Аманы, еще сохранившийся на бумаге. Что бы там ни утверждала магия ее рода, но я ее любил. Может быть, искра тогда не зажглась из-за моего слишком высокого уровня силы? Или из-за того, что я являлся посланником Пресветлой Хеймы?
Подавив вздох, я отложил письмо в сторону как раз в тот момент, когда в комнату вошел Кастиан, вытирая полотенцем еще мокрые волосы.
— Что пишут? — спросил он, едва его взгляд упал на отлично знакомую нам обоим клановую печать на свитке.
— Амана обещает, как только закончит с нынешними делами, приехать лично, — отозвался я. О каких именно делах шла речь, Амана в письме не уточняла и в целом говорила обо всем очень обтекаемо — сообщать важные детали имперским шпионам она не хотела.