И тут в моей памяти неожиданно всплыл совсем другой разговор в совсем другом месте. Когда наш отряд только подъезжал к столице, когда я увидел десятки тысяч беженцев у ее стен, беженцев, которым ни император, ни Церковь ни в чем не помогали. Когда я начал говорить об этом, вызвав своей «еретичностью» у Кастиана панику. И когда жрец задал мне вопрос, уже тогда показавшийся слишком специфичным, будто выученная наизусть цитата…
— Что? — спросил советник резко, будто прочитав мои мысли. — В чем дело?
— Вот эта фраза — «вернуть миру правильность» — она в чем-то особенная? Чем-то знаменита?
— Да, она упоминается в священных книгах, — отозвался советник. — Почему тебя это интересует? — и пустота вновь надавила.
— А слова, что что-то «ломает картину справедливого мира»? Они тоже оттуда?
Советник прищурился.
— Да. Это прямая цитата из речи посланника Хеймы, жившего две тысячи лет назад. Он сказал так перед тем, как уничтожить правивший тогда императорский клан за их мерзкую ересь.
— Иштаво семя! — вырвалось у меня, а потом, из-за еще сильнее надавившей пустоты, я вынужденно объяснил: — Об этом спросил у меня один жрец — «не ломает ли» ситуация с беженцами «мою картину справедливого мира»?
— Один жрец? Кто?
— Светлейший Теаган.
Советник моргнул. Потом вдруг расхохотался — будто бы я только что удачно пошутил.
— Значит, Церковь тоже подозревает, что ты посланник! Просто чудесно! Право, меня во всем этом больше всего удивляет, что ее иерархи никого за тобой еще не прислали.
Мне вспомнилось то, с каким вниманием Теаган прислушивался тогда к моим словам — и как он поторопился успокоить Кастиана, заявив, что я не сказал ничего еретического. Наверное, еретическое все же было, но вероятному посланнику такое позволялось. Впрочем, как я догадывался, вероятному посланнику простили бы и куда большее…
А потом я подумал, что Теаган, вероятно, все еще состоял в белой секте, и я понятия не имел, как разнилось отношение к божественному посланнику у официальной Церкви и у сектантов. Ясно было только одно: ни те, ни другие не оставят меня в покое до тех пор, пока мой статус посланника не будет подтвержден или опровергнут.
Глава 3
Серебряная ложка слегка звякнула о фарфоровый край чашки — это советник размешивал в иллюзорном чае иллюзорный мед, только что появившийся на столе.
Я поднял свою чашку и отпил глоток. Да, вместе со всеми остальными чувствами иллюзия обманывала и вкус — я отчетливо ощущал естественно-сладковатую терпкость напитка. Интересно, могла ли такая иллюзия утолить настоящую жажду? Здравый смысл подсказывал, что нет, но магия могла работать и вопреки здравому смыслу.
— Ты несколько раз упоминал о «душе города», — после паузы сказал советник, поставив чашку на стол. Хотя я отчетливо видел, что он сделал несколько глотков, янтарной жидкости не убыло. Тоже иллюзия.
— Да, — согласился я, — упоминал.
Я прежде предполагал, что советник сразу потребует рассказать ему о «душе», но тот не торопился. Идея, что я могу быть божественным посланником, показалась ему более интересной, так что до «души» речь дошла только сейчас.
— Итак, — произнес он, и пустота вновь надавила. Я скрипнул зубами. Когда выберусь отсюда, из кожи вон вылезу, но научусь сопротивляться подобному давлению! — Что такое эта «душа города»?
— Разве из названия не понятно? — буркнул я. — Душа города и есть.
— Да ну? И у какого же города она завелась?
— У столицы.
Советник несколько мгновений разглядывал меня с таким выражением, будто не знал, как реагировать.
— Ты ведь понимаешь, — произнес он наконец, — что любой город — это, по большому счету, всего лишь собрание домов, окруженное крепостной стеной? А души имеются только у живых существ?
— Есть еще призраки, — напомнил я.
— Да, но изначально они тоже были живыми… Ладно, давай по порядку — расскажи, как и где ты встретил эту «душу».
Я вздохнул и отпил еще чая.
— Первую неделю в столице у меня было много свободного времени, и я в основном слонялся по улицам. Изучал город, людей. Тогда я впервые начал ощущать присутствие кого-то или чего-то, живого и неживого одновременно…
Было понятно, что мне придется рассказать всю историю нашего с Кастианом бегства из музея, от химер и от магической блокады, а потом то, как мы нашли тайный подземный ход и добрались до святилища демонопоклонников.
Пустота давила, но терпимо, позволяя подбирать слова, так что мне удалось умолчать об участии Кастиана. Чем меньше он привлечет внимание приближенных императора, тем лучше.