Прошла еще минута.
Я задался вопросом, почему меня не отвели внутрь Обители, чтобы ждать там, но потом вспомнил, с каким скрипом запускали туда кого бы то ни было.
Закончилась третья минута — и ворота, наконец, открылись, выпустив Достойного Брата, а следом за ним и Теагана. Я невольно улыбнулся при виде внешнего вида жреца, поскольку ничего жреческого в его облике сейчас не было. Выглядел он так, словно его только что вытащили с тренировочной площадки, и он успел лишь положить на место меч или иное оружие, да отряхнуться от налипшего на одежду сора.
Теаган определенно торопился, причем настолько, что даже не переоделся во что-то более подобающее, чем бывшие на нем сейчас свободные полотняные штаны, простая рубаха, да накинутая сверху куртка.
Этот факт отметили и остальные, потому что изумленно переглянулись. Похоже, подобная спешка была Теагану несвойственна.
Наблюдая за приближением жреца, я отметил, что от его прежней хромоты не осталось и следа. Должно быть, здесь ему наконец позволили вылечить старую травму у мага-целителя.
— Рейн, — подойдя ближе, он сжал руки в замок у груди и склонил голову в приветствии. Я ответил тем же жестом.
— Светлейший Теаган. Прошу прощения за беспокойство.
— Ничего страшного, не волнуйтесь, — Теаган улыбнулся мне своей привычной доброжелательной улыбкой. — Никаким важным делом я занят не был… Достойный Брат сказал, что тут произошло некое недоразумение?
При последних словах Теагана все три Достойных Брата еще раз быстро обменялись взглядами, после чего одновременно повернулись к стражнику.
— Обвинения выдвинул воин Матиас, служащий светлейшему Сантори, — ровным тоном произнес второй Достойный Брат, и выражение лица у него из прежнего, мрачно-грозного, стало подчеркнуто нейтральным.
Интересно, как быстро они поменяли свое отношение ко мне и к ситуации в целом. И если я понял правильно, случилось это в тот момент, когда Теаган произнес слово «недоразумение». Не «преступление», не «подозрительное событие», а именно «недоразумение».
— Вот как, — Теаган тоже повернулся к моему главному обвинителю. — Я внимательно слушаю.
Но стражник ничего не сказал, лишь его взгляд заметался между мною, Теаганом и Достойными Братьями, будто он пытался отыскать подсказку и понять, что именно ему следует говорить.
Мне первому надоело ждать.
— Воин Матиас обвинил меня в ереси и в пособничестве какому-то безумцу, — сказал я.
— Ереси? — повторил Теаган. — В чем же заключалась эта ересь?
Я махнул рукой в сторону храма.
— Я хотел войти в Храм Горних Вершин, но воин Матиас и его товарищ меня не пустили, объяснив, что внутри молится светлейший Сантори. А когда я спросил, зачем ему одному для молитвы целый храм, стали угрожать Залами Покаяния за еретические речи.
— Понимаю… — проговорил Теаган, и его взгляд надолго задержался на Матиасе. — А о каком безумце идет речь?
— Это был странный худой мужчина, который залез на статую Пресветлой Хеймы, угрожал Деврану пришествием великого зла, а еще называл гнилью светлейшего Сантори и его спутницу.
Одна половина лица Теагана непроизвольно дернулась.
— Спутницу? — переспросил он.
— Молодую актрису из одного из столичных театров, — объяснил я. — Мне довелось видеть с ней пару представлений.
— Понимаю, — повторил Теаган, и мне показалось, что он с трудом удерживает на лице прежнее доброжелательно-нейтральное выражение. — Воин Матиас, у вас есть что добавить к сказанному?
Тот дернулся.
— Я… Мы… Мы охраняем светлейшего Сантори и выполняем его приказы. Этот… э… этот молодой господин показался нам подозрительным, а когда появился святотатец с еретическими речами, мы… э… мы соотнесли присутствие молодого господина и присутствие святотатца и подумали, что это должно быть связано. После того я обратился к Достойным Братьям с просьбой задержать молодого господина до… э… до выяснения обстоятельств, — Матиас замолчал, и я заметил, что по его вискам катятся крупные капли пота.
— Что ж, — после паузы проговорил Теаган. — Воин Матиас, вам не следовало спешить с обвинениями. Обоснованный вопрос — не повод обвинять человека в ереси.
Выговор, если его можно было так назвать, был произнесен спокойным, даже мягким тоном, и я ожидал, что Матиас перестанет столь заметно нервничать. Однако лицо у того побелело, а когда он поднес руки к груди, чтобы, как полагается, сжать их и поклониться жрецу, я заметил, как сильно они дрожат.
Интересно, отчего такая сильная реакция? Не то чтобы мне было этого Матиаса жаль, конечно.