Чем он занимался, он не помнил. Первое время — спал. Пробовал, по крайней мере, но во снах его вдруг начала преследовать каждая жертва из прошлого, которую он не успел спасти. И каждый, кого пришлось убить, даже если это был совсем уж отъявленный злодей. Не самые приятные воспоминания в разбитом разуме Киллиана подло переплетались с сомнениями, поселившимся после предательства Вика. Они хаотично роились, рвались наружу через судорожные всхлипы и стенания, чиня бессонницу чаще, чем Киллиан был готов признать вслух. Поэтому вскоре со сном он завязал, предпочитая поверхностную дрёму; он словно имитировал сон, делал вид, что спит, играл спящего, как сыграл бы роль в кино.
Помимо игры в сон он иногда вставал с дивана, ходил в туалет и даже что-то жевал, предварительно покопавшись в холодильнике. Каким образом там всегда оказывалась еда, он как-то не задумывался — сам он не готовил точно, сил не было, равно как и душевных позывов. Видимо, кто-то приносил — вряд ли Стефан, а вот сердобольная Эйлса вполне могла: она и в офисе всегда угощала коллег печеньем к чаю. Возможно, что Киллиан даже на автомате здоровался с ней, дежурно улыбался; а может, опять-таки притворялся спящим на диване.
Не то чтобы ему было всё равно. Просто мозг не фиксировал посторонние шумы и звуки, не до того было. Большую часть бодрствующего времени в мозгу пульсировало одно слово, произнесённое не им даже, а Стефаном. «Предатель». Эти простые девять букв отдавались запредельной болью, царапали осколками череп Киллиана из глубины, изводили его, отнимали все ресурсы организма на то, чтобы уложить новое обстоятельство в его картину мира. Это действительно изматывало, и сил его поврежденному пережитым шоком разуму едва хватало на обеспечение базовых физиологических потребностей.
Одно Киллиан помнил точно — он не плакал. Опять же, не хватало сил, но ещё и не было желания. Вообще желаний не было никаких — даже таких простых, как переодеться, принять полноценную ванну, включить телевизор, взяться за книжку; о чём-то более сложном и думать не стоило. Один раз глаза зацепились за ярко-рыжий шар баскетбольного мяча возле входной двери, и притупившаяся было боль разлилась новым потоком лавы по всему телу.
Его разум никак не мог смириться с тем, что первый и единственный друг Киллиана оказался предателем. Ещё больнее было осознавать, что он сам назначил Вика на эту должность без каких-либо на то оснований: спасение жизни не обязательно означает дружбу до гроба, а значок Интерпола не гарантирует, что каждый здесь честный и порядочный. Юношеские иллюзии Фишера рассыпались как карточный домик.
Серое существование прервалось наглым звонком в дверь, а затем и барабанной дробью. Раньше Киллиан такого не замечал. Наверное, у Эйлсы откуда-то были ключи. Пришлось вставать и открывать дверь самому. Увидев Стефана, он не стал дожидаться каких-то слов, а сразу уполз обратно в гостиную на диван.
— У меня для тебя кое-что есть, — как ни в чём не бывало заявил Стефан, подойдя к дивану.
— Оставь на кухне, — безжизненным голосом человека, который заговорил вслух впервые за несколько дней, ответил Киллиан; звуки, которые издала его гортань, были похожи скорее на скрип пенопласта по стеклу.
— Боюсь, это не блюдо, и ждать он не будет, — Стефан сбросил худые босые ноги Киллиана с дивана и уселся на освободившееся пространство. — Давай, топай.
Кряхтя как старый дед, Киллиан смиренно поковылял в прихожую. Там его ожидала трясущаяся картонная коробка. Когда он её открыл, на него прыгнул мохнатый зверь.
— Это мне? — Замирающим от волнения голосом спросил Киллиан, аккуратно держа в руках щенка хаски, чьи бирюзово-ледяные глаза блестели не меньше собственных глаз Фишера. Они вдвоём вернулись в гостиную.
— Тебе, разумеется. Только учти, разбаловать его не позволю. Завтра явишься к нашим кинологам, я договорился.
Киллиан не сводил взгляда с мехового чуда. Он мечтал о собаке с самого детства, как тот Малыш из детской сказки, но завести всё не получалось — то родители были против, то слишком много времени уходило на учёбу и работу… Сейчас, конечно, мало что поменялось, но Фишер не хотел об этом задумываться.
— Я назову его Шерлок, — проговорил Киллиан, стойко терпя язык щенка на своих небритых щеках.