В Борнмуте время тянулось медленно — но и слишком быстро. Я бесцельно бродила по магазинам, не собираясь ничего покупать, и пыталась согреть заледеневшую душу незнакомыми голосами. Они доносились со всех сторон — макушка лета, дети на каникулах, кругом семьи, влюбленные пары, компании друзей. Лишь я в одиночестве. На жаре, в шумной толпе я то и дело мысленно возвращалась к своему пустому дому, где меня ждали только абсолютная тишина да вымытая чашка из-под кофе возле раковины. Я думала о Карле, представляла, как он сидит в офисе, где я никогда не была, и морщит лоб, вспоминая события вчерашнего вечера, терзаясь вопросом, что же, черт возьми, происходит с его женой и не сходит ли она с ума…
Нет, не схожу! Скоро я позвоню Петре и расскажу ей обо всем. А позвоню я ей в уикэнд, когда Карл будет заниматься садом. Она все поймет, услышав историю полностью. Между ней и Карлом есть существенное различие, порожденное обстоятельствами: в отличие от Петры, он не знал меня во время того ужасного первого семестра. Петра сможет понять, что ситуация сейчас совсем другая и опасность мне угрожает более чем реальная.
Я завернула в «Старбакс», села за столик под зонтиком — с газетой, на которой не могла сосредоточиться, с чашкой кофе, вкус которого не ощущала, и с гигантскими часами, тикающими в голове. Каждая секунда приближала меня к неизбежности возвращения домой. Чтобы отсрочить этот момент, я заказала еще чашку кофе, потом еще одну, выкурила пропасть сигарет — лишь бы не думать о неотвратимом моменте. Но мир будто ополчился против меня, самым садистским способом напоминая о наступлении вечера: тонкий солнечный луч сполз со столика, соседние столы опустели. В конце концов я заставила себя посмотреть на часы. Почти половина шестого…
При всем желании я не могла здесь больше торчать. До возвращения Карла с работы нужно пропылесосить палас в гостиной и хотя бы начать готовить ужин. Мне была несносна мысль о том, что мое отсутствие дома в течение всего дня подтвердит его худшие опасения, превратив их в уверенность. Мое сегодняшнее поведение покажется ему бессмысленным, как побег двоечника с урока.
Всю дорогу до Эбботс-Ньютона я старалась увидеть ситуацию глазами Карла — никакой опасности нет, нас попросту обворовали… Но все ведь совсем не так. Я-то знала, что он не прав. Чем ближе я подъезжала к Плаумэн-лейн, тем сильнее меня обдавало холодом.
На этот раз полицейских автомобилей возле дома не было, как и машины Лиз в проезде. Только наш белый дом, пустой и разгромленный. Лишь кофейная чашка, засыпанный штукатуркой палас, гробовая тишина.
Я не помнила, чтобы Карл хоть раз отложил какое-либо важное дело, и установка охранной системы не стала исключением. Уже через день у дома появились двое рабочих. Они с благодарностью принимали от меня чай и расспрашивали об ограблении с сочувственным интересом. Я даже немного успокоилась, утопив страхи в тривиальности ситуации: практичная молодая жена принимает необходимые меры для предупреждения повторного грабежа.
— Больше никаких грабежей не будет, миссис Хауэлл, — заверил меня один из рабочих. — Когда наша система срабатывает, то сразу подает сигнал в местный полицейский участок. Только глядите теперь, сами не включите систему. Такое иногда случается. Тогда немедленно звоните в свой участок и сообщите об ошибке, прежде чем оттуда вышлют машину.
— Спасибо, я запомню.
Легко улыбаться, когда рядом люди. Но они слишком быстро справились и уехали. Входная дверь захлопнулась, а я ни в малейшей степени не почувствовала обещанного чувства безопасности. Возможно, охранная система могла защитить от абстрактной жадности, но никак не от ненависти конкретного человека и его жажды мщения.
Нас не просто обокрали. Будь это заурядный грабеж, в первую очередь приделали бы ноги нашему телевизору — бесспорно самой дорогой вещи в гостиной. А его не тронули. Зато книга «Жажда убивать», все документы о Ребекке и мои заметки для книги бесследно исчезли. Я постоянно возвращалась мыслями к драгоценной папке. Для меня это была не просто потеря, а невосполнимая утрата: школьная фотография, переданный по факсу отчет психолога, ксерокопии статей из Лондонского газетного архива — я знала их почти наизусть, но дело не в этом. Они странным образом приобрели для меня сентиментальную ценность, стали памятными вещицами, напоминающими об открытии и осмыслении фактов реальной жизни Ребекки.
Все время, прошедшее с момента ограбления, я оплакивала их — а сама Ребекка отошла на задний план. Последние события как набежавшая волна смыли ее из моей памяти, и она превратилась в небольшое пятнышко на горизонте. Я не сомневалась, что очередной прилив вернет ее на прежнее место, не может она долго оставаться во власти волн. Но сейчас я не могла на ней сосредоточиться, а когда все же пыталась — видела мертвого Сокса, лежащего на садовой дорожке, слышала дыхание в телефонной трубке, вспоминала скептицизм на лице Карла во время нашего разговора на кухне.