Не знаю, что она хотела этим сказать. Наверное, это и неважно. «Он делал вид, что его внезапный интерес ко мне, — продолжала Ребекка, — это так мило, так сентиментально. Приехал ко мне в колонию для малолетних, как только я туда попала. Нам предоставили для свидания отдельную комнату, и он там слезы лил. Ему уже сказали, что у него рак, и теперь для него смерть — лишь вопрос времени, но кто знает, может быть, у него в запасе годы. По его словам, только тогда он осознал, что был плохим мужем и отцом, а также и многое другое. Ради чего, спрашивается, жил и работал?.. Он вроде как исповедовался, но звучало фальшиво. Это не было очищением — просто он боялся умереть, не имея никого, кто позаботился бы о нем, хотя бы девочки-убийцы, которую он удочерил, чтобы утихомирить свою жену. Он отогнал от себя всех, зато я всегда была, что называется, под рукой — так сказать, пленная слушательница».
Я запомнила ее речь почти слово в слово, — продолжала Патриция, — и до сих пор помню отчетливо. «Я хотела поверить в нашу с ним близость не меньше, чем он, — говорила Ребекка. — Ведь именно об этом я мечтала, сколько себя помню. Но все было совсем не так, как мне хотелось, даже когда он был рядом. Он вообще меня не знал, просто видел во мне единственное существо, которое его любит. Постоянно слал мне подарки, но он с таким же успехом мог купить их для кого угодно. Он создал для себя образ девочки-подростка, которой нужна косметика, духи, крем для ухода за кожей. Мне все это было совершенно не нужно, в свое время я нагляделась, как мазалась моя мать… А он не понимал. Или ему вообще было наплевать. Впрочем, все это уже не имеет значения. Мне больше не надо притворяться, что на свете кто-то помнит и думает обо мне».
Вот теперь-то все прояснилось, тысячи мелких деталей внезапно объединились и придали картине смысл. Поразительное открытие принесло с собой и нечто иное — ощущение родственности душ. Я вспомнила себя в тот злополучный первый семестр, когда оборвалась последняя слабая связь с домом, где я никогда не чувствовала себя своей. Утрата, постигшая Ребекку, точно так же оставила ее без поддержки и помощи.
— Она высказалась, — продолжала Патриция, — и будто изгнала из себя бесов прошлого. И довольно быстро вновь стала такой, какой была раньше, по крайней мере внешне. А вскоре случилось еще кое-что. Эта история тянулась несколько месяцев, но никто из нас ничего не знал, зато юристы, финансисты и еще бог знает кто вовсю работали за закрытыми дверями. Я сама впервые услышала об этом, когда меня вновь вызвали в кабинет начальника. Он первым делом попросил меня хранить секрет, что было мне абсолютно понятно, ведь в случае чего газеты моментально подхватят и раздуют эту историю. Отец Ребекки оставил весьма своеобразное завещание. Он объявил ее своей единственной наследницей.
— Как это? Она ведь получила срок за убийство — разве она могла быть наследницей?
— И я о том же подумала. Но не забывайте, что ее дело было особым, исключительным. Когда она убила девочку, то по возрасту не могла быть привлечена к уголовной ответственности, к тому же в законодательстве существует столько лазеек. А в распоряжении богатого бизнесмена, такого, как ее папаша, тьма-тьмущая юристов, им ничего не стоит камня на камне не оставить от закона. Однако же и препон, видно, оказалось немало, потому завещание и объявили не сразу. Но в конце концов наследство она получила, не сомневайтесь. В представлении большинства людей это гигантская сумма, больше миллиона фунтов, — тем более почти двадцать лет назад. На свободе Ребекку ждала роскошная жизнь. Трудно было понять, как она восприняла эту новость. Как я уже говорила, она снова стала такой же скрытной, какой была поначалу. Но вряд ли она скакала от радости, услышав о наследстве. По-моему, деньги не имели для нее большого значения. В одном я была абсолютно уверена: выйдя на волю, она не станет ими сорить. После первого же разговора с ней вы бы поняли, что она будет вести тихую, спокойную жизнь… она не из тех, кто жаждет привлекать к себе внимание, да и глупой она ни в коей мере не была. Она отлично понимала, как сильно ненавидят ее окружающие. Если бы после освобождения ее опознали, для нее это стало бы настоящей бедой. Конечно, она очень сильно изменилась с того времени, когда были сделаны те знаменитые снимки, что появились в газетах, но…
Патриция вдруг умолкла, и в ее молчании мне почудилась неловкость, словно до нее вдруг дошло, что она проговорилась о чем-то крайне важном.