Когда Карл возвращался домой, жизнь казалась прекрасной, как и на прошлой неделе, его радость от новой работы была заразительна, и мы болтали, шутили, валялись в обнимку, как и прежде, в Рединге. Но наступало утро, гул заведенного мотора его машины все менял, и наш новый дом снова рождал во мне беспокойство. Нет, он не был враждебным и не таил угрозу. Просто был другим.
Возможно, лишь в отсутствие Карла у меня появлялось и время, и настроение анализировать атмосферу дома. Но на мой взгляд, дело было не только в этом. В часы непривычного для меня абсолютного одиночества наш новый дом будто рос вширь и ввысь; он сжился с утренней тишиной, прохладным светом и временем, что тянулось чуть медленнее, чем хотелось. Присмотревшись более внимательно к стенам, которые поначалу казались мне чисто белыми, я заметила, что они усеяны мельчайшими крапинками, образующими волнистые, едва различимые узоры, похожие на легкую водную рябь. Не только ванной комнате, но всему дому были присущи запах и привкус старости, они напоминали о том, что до нас здесь жило не одно поколение, а избавиться от них, наверное, не проще, чем расправить древний пергаментный свиток, завернутый в истрескавшуюся кожу.
Даже учитывая толщину стен, дом на изумление надежно оберегал от жары. Выбираясь из постели, я чувствовала себя так, словно прохладным весенним утром окунулась в совершенно остывшую ванну. И каким бы солнечным ни был день, в комнатах таились глубокие тени. Конечно, по-своему дом великолепен, голубая мечта отдыха горожан; я без конца напоминала себе об этом и убеждала себя, что нам невероятно повезло. И все равно с течением дней — слишком неспешным течением — мои дурные предчувствия усиливались, и пугающее чувство какой-то неправоты захлестывало при каждом сигнале будильника. Тоска по Редингу ржавым гвоздем засела в сознании, мелкие подробности моей городской жизни усиливали ностальгию. «Здесь мне никогда не почувствовать себя дома, — в отчаянии думала я. — Переезд сюда был ужасной ошибкой…»
Рутина бесконечных тихих, однообразных дней нарушалась только домашними делами. Я всегда делала покупки в «Асде»[14] на окраине Уорхема, поездка туда и обратно давала возможность вырваться из деревни хотя бы на час. Со своей соседкой Лиз я больше не виделась, и она казалась мне еще менее знакомой, чем до нашей первой встречи. Теперь, зная о ее двух дочерях, любви к безделушкам и непоколебимой уверенности в собственной правоте, я поняла, что она не тот человек, к которому я могу запросто зайти в гости и не чувствовать себя при этом настороже. Даже когда меня одолевали приступы ностальгии, вид маленького зеленовато-голубого «фиата» не пробуждал ни малейшего желания заглянуть к Лиз. Я страдала без общества своих ровесников, скучала по бывшим коллегам, которые в прежние времена не вызывали у меня особого интереса. Но больше всех я тосковала по Петре.
В дневное время она единственная связывала меня теперь с внешним миром. На новой работе Карлу не всегда было удобно слать мне е-мейлы, а когда и появлялась возможность, он из осмотрительности редактировал свои ответы, стараясь уложиться максимум в четыре строчки. А Петра всегда плевала на неписаные правила компании в отношении личной переписки, и в прошлом мне случалось читать ее поистине эпические произведения. Однако именно в эти недели Петра, похоже, с головой ушла в работу: в ответ на мои длинные, намеренно веселые письма, которые я регулярно печатала и отсылала с компьютера, установленного в комнате для гостей, всякий раз приходили короткие, извиняющиеся писульки, пестрящие незнакомыми именами. Десятки крестиков-ноликов в конце должны были смягчить удар. Вот что самое плохое в Петре (если нечто абсолютно неотъемлемое для натуры человека вообще можно назвать плохим): ее жизнь подобна модному, вечно набитому ресторану, и вам как посетителю ни за что не понять, куда вас в данный момент усадили — за лучший столик или на задворки.
Беспокойство по таким пустякам нелепо, как стычка из-за ведерка в песочнице, но что делать, если окружающая меня атмосфера угнетала. В доме не умолкала музыка — либо радио играло, либо CD-плеер, но это странным образом лишь подчеркивало гробовое молчание, давившее снаружи на окна, абсолютное отсутствие какой-либо жизни, движения. В такой обстановке мозг постоянно что-то сам себе соображает, грызет свой собственный хвост ради того, чтобы хоть чем-то себя занять.
Я силилась не проявлять нарастающую неприязнь к этому месту, но Карл неизбежно должен был заметить, что со мной что-то не то. Сперва я отвечала на его расспросы уклончиво: мол, немножко скучаю по Редингу, но скоро это пройдет. Хотя возможность такого исхода казалась мне невероятной. Мы уже устроились, ипотека оформлена, телефон подключен, ковры положены. Давно упущен момент, когда можно было поговорить с Карлом и признаться, что я допустила ужасную ошибку, объяснить ему, что смогу быть счастливой только в том случае, если мы найдем способ вырваться отсюда и вернуться обратно.