Куча одежды на кровати в спальне доказывала, что Карл собирался в страшной спешке: аккуратность была такой же неотъемлемой его чертой, как и практицизм. Набрав номер его мобильника, я услышала лишь сообщение голосовой почты. Я дождалась сигнала. «Карл, я все знаю, мне очень жаль. Позвони, как только сможешь. Я все время думаю о тебе».
По лестнице я спускалась, раздираемая двумя чувствами. С одной стороны, я волновалась за Карла, думала о том, в какой тревоге он собирался в неблизкий путь в родной город. Я мысленно была со всей его семьей — от брата, которого почти не знала, до матери, рядом с которой всегда чувствовала себя неловко. Но за этими мыслями скрывалось и нечто другое, и, как я ни корила себя за эгоизм, страх то и дело пробивался сквозь переживания за родственников… Даже при наилучшем раскладе Карл сегодня не вернется, а значит, я впервые останусь ночью одна в целом доме.
Вечер приближался невыносимо медленно. Устроившись в гостиной, я пыталась сосредоточить внимание на недочитанной книге в надежде на то, что сюжет захватит меня и отвлечет от реальности. С тем же успехом можно было листать «Желтые страницы». Тени сгущались, лиловато-розовый закат, раскрасивший все вокруг, воспринимался как угрожающий предвестник скорой темноты. Приклеив взгляд к строчкам в книге, я слышала голос Джералдины, звучавший так близко, словно она была в соседней комнате. До сих пор казню себя за то, что не приняла угрозы всерьез с самого начала. Макси было всего восемь лет…
Полный боли вопль в ночи. Злобное дыхание в трубке. Осколки стекла на ковре и на полу во всех комнатах…
Перед глазами вдруг всплыл четкий образ Хелен. Я вспомнила, как на распродаже выпечки, устроенной Женским институтом тыщу лет назад, Петра по простоте душевной поведала о моей работе над новой книгой и как тогда посмотрела на меня Хелен. Вскоре она увидела на моем кухонном столе копию школьной фотографии Ребекки. А сегодня стала свидетельницей моей встречи с Джералдиной. Я припоминала все, что раздражало меня в ней с самой первой встречи. Непрошибаемое хладнокровие. Вечная настороженность. Отталкивающее силовое поле ее молчания, нисколько не похожее на стеснительность.
Отложив книгу, я включила телевизор, чтобы избавиться от гнетущей тишины, и прошла на кухню. Аппетита не было и в помине, но я принялась готовить ужин: в неуютном одиночестве появляется тяга к рутинным делам. Присев к столу, я заставила себя проглотить салат. Полыхающий закат раскрасил кухню в цвета пламени; через полуоткрытую дверь в гостиную до меня доносились взрывы хохота телеаудитории.
Когда я вымыла посуду, уже почти совсем стемнело. Я зажгла свет и опустила шторы — обычное дело сейчас приобретало новое зловещее значение. Наступил вечер. Я сидела перед телевизором с книгой, воспринимая как победу каждое прочитанное в ней слово. Без пяти минут девять от пронзительной телефонной трели у меня едва не остановилось сердце.
Я схватила трубку, задыхаясь от страха и волнения.
— Анни, это я. — Голос Карла, далекий и не совсем внятный, но главное — его голос.
— Что там? Как отец?
— Вне опасности — нам сообщили буквально несколько минут назад. Мы в больнице. Отца продержат здесь еще несколько дней. — Он вздохнул, устало и облегченно. — Господи, это был сущий кошмар. Жаль, что тебя нет рядом… Надо было мне подождать, когда ты вернешься.
— Ты никак не мог, я понимаю, — мягко возразила я. — Неважно. Все хорошо, что хорошо кончается.
Короткая пауза не была ни неловкой, ни напряженной. Сердечный приступ его отца вернул нашу с Карлом близость, и даже если она была временной, сейчас мы ее ощущали оба.
— А мама как? — спросила я.
— В шоке. До сих пор не пришла в себя… ну, ты понимаешь. Мы с Ником не отходим от нее ни на минуту — он тоже приехал. Ладно, постараюсь быть дома как можно скорее. Вернее всего, приеду завтра вечером.
— Тогда до вечера. Я люблю тебя, Карл.
— И я тебя люблю. Перед выездом позвоню. Спокойной ночи, Анни, и приятных снов.
Я повесила трубку. Меня затопила волна облегчения, но вскоре ему на смену вновь пришла тревога. Теперь, когда отец Карла был вне опасности, я осталась один на один с угрозой моей собственной жизни. Коварный шепот страха слышался отовсюду: он прятался и в веселых голосах из телевизора, и в тревожном безмолвии за окном, и в темной нише на полке, где прежде стояла настольная лампа в стиле Тиффани. И в голосе Джералдины. До сих пор казню себя за то, что не приняла угрозы всерьез с самого начала…