Динамик щелкнул, и почти сразу я услышала тот же голос, что отвечал мне по телефону:
— Алло?
— Здравствуйте, мисс Уотсон, это Анна Джеффриз.
— Прошу, входите, мисс Джеффриз. Поднимайтесь на второй этаж, квартира двенадцать.
Внутри дом выглядел строго и безлико: чистота, нигде ни пятнышка, как бывает в ухоженных казенных зданиях, где в вестибюлях и коридорах ничего, что можно сломать или украсть, но так же и ничего, что радовало бы глаз. Поднявшись на второй этаж, я постучала в дверь квартиры мисс Уотсон.
— Мисс Джеффриз! Здравствуйте, входите, пожалуйста.
В небольшой квартирке царил уютный, жилой беспорядок, чего так не хватало зданию. И в это гнездышко как нельзя лучше вписывалась сама хозяйка: миниатюрная, похожая на птичку женщина на исходе седьмого десятка, с густо напудренным лицом и пушком седых волос.
— Зовите меня Анной, — предложила я.
— Тогда вы зовите меня Аннет. — Мы перешли в крохотную, залитую солнцем и заставленную мебелью гостиную, стены которой были сплошь в фотографиях. Сводчатый проход вел в кухню. — Не хотите ли чаю?
— С удовольствием. С молоком, но без сахара, пожалуйста.
Она прошла на кухню ставить чайник, а я села на стул с подушкой на сиденье и сразу завела разговор:
— Мне очень понравился Борнмут. Я никогда прежде здесь не бывала — мы переехали в Эбботс-Ньютон всего несколько месяцев назад.
— О да, Дорсет — прекрасное место. Я живу здесь уже почти три года, с того момента, как оставила работу в школе Святого Антония. Вышла на пенсию.
— Вы всю жизнь проработали в этой школе?
— Именно так. Впрочем, как и многие мои коллеги. Для тех, кто предпочитает спокойную жизнь, отличное место. За все годы моей работы там почти ничего не случилось — кроме, разумеется, истории с Ребеккой. — Она рассмеялась, коротко и печально. — Знаете, то, что она сотворила, для всех нас оказалось больше чем шоком. Ну просто как гром средь ясного неба.
— Могу себе представить.
Аннет вошла в гостиную с двумя чашками чая на подносе. Я взяла одну, поблагодарила.
— А сколько времени вы знали Ребекку?
— С тех пор, когда ее приняли в школу. Тогда ей было шесть лет. Нет, с самого начала я ее, конечно, не знала, она была обычным, ничем не примечательным ребенком. Но когда она перешла в третий класс, я стала ее классным руководителем. Ей тогда исполнилось девять лет.
Все, что на этот момент меня интересовало, сплелось в один простой и одновременно очень сложный вопрос:
— И какой она вам показалась?
Аннет вздохнула.
— Сейчас на это ответить невероятно трудно, учитывая ее нынешнюю репутацию; когда я думаю об этом, мне кажется, что я совершенно не разбираюсь в людях. Видите ли, эта девочка мне очень нравилась, и сейчас мне ее очень жаль. Она казалась таким милым добрым ребенком, умом не блистала, зато была крайне трудолюбива и добросовестна. Она словно боялась сделать что-нибудь плохо, что-нибудь не то. И еще она выглядела страшно одинокой. После первого месяца преподавания в их классе я пришла к заключению, что она самая одинокая девочка из всех, кого я когда-либо видела.
Ее слова меня поразили. Я не просто увидела то, что знала о Ребекке, под другим углом зрения, — нет, я увидела совершенно иную картину.
— Что вы хотите сказать?.. — Я даже шевельнуться боялась в ожидании ответа.
— Чтобы как следует во всем разобраться, вам прежде всего надо понять, что в те времена представлял собой Тисфорд. Сейчас это совершенно другой город, а тогда это был замкнутый мирок. Почти все дети из школы Святого Антония жили по соседству, знали семьи друг друга, а Ребекка росла совсем в других условиях, и в школе, понятно, оказалась для всех чужаком.
— Но потом-то она тоже стала для них своей?
— Нет, этого не случилось. И причина не в том, что первое приходит на ум. Мол, высокомерная маленькая леди считала себя выше и лучше остальных, поскольку ее родители богаты. Как раз наоборот, она стеснялась положения своих родителей и чувствовала себя в школе чужой, пришелицей из иного мира. Я не могла понять, почему ее отдали в нашу школу, а не в частную, ведь ее родителям не составило бы труда платить за обучение.
Джудит Дейвис, помнится, говорила о том же; огромная разница в нынешнем положении этих двух женщин подтверждала то, что этот вопрос будоражил мысли всех учителей.
Сделав глоток чая, Аннет продолжала:
— Можно даже сказать, что Ребекка была моей любимицей в классе. Но не в том смысле, как расписали бы в прессе, прознай об этом газетчики. Могу представить себе, что они насочиняли бы: Ребекка Фишер манипулировала мною, используя личное обаяние в корыстных целях… ну и прочую ерунду. Господи, да если бы у нее было хоть что-то общее с той, газетной девочкой, я бы к ней и приблизиться побоялась!