Если о приемных родителях Ребекка говорила охотно, то о чем-либо ином теперь напрочь отказывалась, и в особенности об убийстве Эленор Корбетт. Даже полицейский психолог был озадачен ее категорическим нежеланием вступать с ним в какой-либо контакт. Она лишь заявила, что не имеет никакого отношения к убийству своей лучшей подруги, и повторяла это даже после того, как ей предъявили неопровержимые улики ее вины. Встречи с психологом, абсолютно бесполезные, только тревожили Ребекку, и констебль Никола Харрис с беспокойством наблюдала за сменой настроения девочки.
— После разговора с психологом Ребекка возвращалась совсем другим человеком, — вспоминала она. — Обычно она прекрасно владела собой, а после этих бесед выглядела измученной и напуганной. А если я спрашивала, в чем дело, она замыкалась в себе. Только твердила, что все в порядке. Но во время ночных дежурств я понимала, что это не так. После встреч с психологом она почти всегда мочилась в постель и ее, похоже, мучили кошмары: дверь ее камеры была постоянно открыта, и я часто слышала, как она говорит во сне. Помнится, она все время твердила одну и ту же фразу. «Не говори им, — повторяла она. — Не надо им рассказывать!» Наутро я спросила, что ей снилось, кому и о чем не надо рассказывать, а Ребекка только глянула на меня испуганно и ответила, что не знает.
Возможно, это был случайный набор слов, связанный с приснившимся ей кошмаром, который она, проснувшись, не помнила. А возможно, ее подсознание, отягощенное бременем вины, подсказывало ей, что она никогда, никому, ни в коем случае не должна сознаваться в своем страшном преступлении.
В течение долгих недель, предшествовавших судебному процессу, Рита и Деннис оставались все теми же любящими родителями, хотя повсеместно растущее озлобление против девочки сделало и самих супругов мишенью для ненависти. Ночью накануне начала процесса на фабрику Денниса Фишера были вызваны пожарные: кто-то метнул в окно самодельную зажигательную бомбу. Огонь быстро погасили, и ущерб от поджога был незначительным. Это случилось в нерабочее время, поэтому обошлось без жертв. Однако было совершенно ясно, против кого и по какой причине совершена эта выходка и на чьей стороне жители Тисфорда. Безутешных родственников Эленор Корбетт считали жертвами, а Фишеров называли монстрами и поносили с неприкрытой злобой. Их финансовое благополучие только подливало масла в огонь ненависти и возмущения в среде бедноты, составляющей подавляющее большинство городского населения.
Появление четы Фишер на первом судебном заседании по делу Ребекки нисколько не добавило им популярности. Стоило им ступить на лестницу, ведущую в зал судебных заседаний, как фотографы почти всех крупных газет страны мгновенно окружили их. Супруги шли, не касаясь друг друга и опустив глаза в пол, — трагедия сильно поколебала устои их еще недавно счастливого брака. Деннис источал холод, пытаясь скрыть истинные чувства под маской делового человека. Рита соорудила собственный панцирь, явившись в роскошном одеянии и водопаде драгоценностей и тем самым сразу же восстановив против себя большинство присутствующих, которым подобные наряды и украшения могли привидеться только в самых сладких снах. Превосходный макияж и безразличие на лице, придававшие ее облику отчужденность и снобизм, решительно лишали эту женщину надежды на чьи-либо симпатии.
И тем не менее во время процесса Рита делала все возможное для защиты приемной дочери. В перерывах она сразу устремлялась к девочке, надменно требуя оставить членов ее семьи наедине с адвокатом. Впрочем, ее озабоченность будущим Ребекки была вполне естественна и ни у кого не вызывала удивления. Во время допроса Ребекка, бросая в зал беспокойные нервные взгляды, отвечала так глухо и монотонно, что судья вынужден был приказать ей говорить громче. Она продолжала настаивать на том, что не причастна к убийству Эленор, но всякий раз ее слова звучали все равнодушнее. Явная безучастность к собственной судьбе вызывала обратную реакцию слушателей. Казалось, Ребекка понимала, что лгать суду бессмысленно, но не могла заставить себя признаться.