— А что вас интересует?
Он налил вина в бокалы, отломил от каравая кусок, намазал его мягким сыром и передал ей.
— Когда работа над картиной в самом разгаре, я часто отхожу от холста и подмечаю какую-нибудь удачную особенность — расположение ли предметов, игру светотени, своеобразие пейзажа, портрета — и ума не приложу, откуда это взялось. Ведь я не задумывал это специально, да и раньше ничего подобное не пробовал. Оно просто появилось, и все.
Стефани кивнула.
— Ну как откуда? Из всего вашего жизненного опыта… Сколько вам лет?
— Тридцать шесть.
— Значит, из опыта всех этих лет. Все хранится у вас в памяти и только ждет своей очереди. Потому что вы все про себя помните с четырех лет.
— Всего я не помню, да и никто не упомнит. Вы правы, когда говорите, что моя память хранит все впечатления моей жизни и мой жизненный опыт ждет своей очереди. Но я хочу сказать: у каждого память хранит своей жизненный опыт, который тоже ждет своей очереди. Так и у вас. Все к вам вернется, и оно появится само собой, непроизвольно, как приходит ко мне, когда я рисую. Вы заметите за собой, что обрели способность чувствовать то, что слышите, видите, читаете. Вообще-то вы уже начади что-то припоминать: маленькую девочку по имени Пенни, миссис Тиркелл. Вы говорили, что уже рассказывали Максу о том, что когда-то раньше много путешествовали, а мне говорили, что моя картина напомнила вам Ван Гога. Все по-прежнему хранится в вашей памяти, Сабрина. Все, что вы делали, ваши мысли, все, кого вы любили, ненавидели, боялись, все догадки, посещавшие вас за… сколько лет? Сколько вам лет?
— Не знаю.
— Ах да, конечно! Что ж, попробуем определить на глаз. А вы сами как думаете? По-моему, тридцать один, от силы тридцать два. Какой возраст вас больше устроит?
Она заулыбалась.
— А когда у меня день рождения?
— Ну, скажем, сегодня! А почему бы и нет? Неужели такой праздник можно отметить лучше, чем здесь? Сегодня, тридцатого июня, вам исполняется тридцать один год, и мы с вами отмечаем это событие. — Он вновь наполнил вином бокалы. — Итак, за эти годы! Вы любили, ненавидели, боялись, терялись в догадках, а может, испытали и еще что-то, о чем хотели бы навсегда забыть, и все это сейчас в вас, внутри, и ждет своей очереди. Так старые вещи лежат на чердаке в пыли и шепотом поверяют друг другу свои тайны. Ведь все, что было в прошлом, обычно собирают и уносят или задвигают куда-нибудь подальше, чтобы нашлось место новому. Но вот налетел ветер, даже ураган или произошло землетрясение, и вещи на чердаке вдруг пришли в движение: одни оказались наверху и являются нам сами, за другими мы протягиваем руку и извлекаем на свет Божий…
— Но я не могу! Разве вы не понимаете? Я ничего не могу найти…
— Вижу и понимаю. Но мне кажется, что со временем все будет в порядке.
— Почему?
— Потому что вы молоды и полны сил. Потому что никак не хотите примириться с тем, что произошло, не даете волю слезам и не опускаете руки. Потому что вы уже кое-что вспомнили. А еще потому, что вы верите в гномов и эльфов.
— Да, и в волшебство.
Они с улыбкой переглянулись. В рощице, где они сидели, было тихо. Листья деревьев поникли, и птицы затихли, словно погрузились в сон, не выдержав полуденного зноя. Царство тишины не нарушали человеческие голоса или звуки с фермы. Стефани надкусила хрустящую корку хлеба, и прохладный, мягкий сыр растаял на языке; «шабли» приятно холодило и щекотало горло. Во всех ее движениях сквозила задумчивость, даже мечтательность. Молча она смотрела, как Леон рисует ее, и карандаш еле слышно шуршал по плотной бумаге. Ей нравилось, как он выглядит: коротко стриженные белокурые волосы, почти белые на фоне загара, худое, мускулистое тело. Сейчас оно было слегка напряжено, словно все чувства Леона обострились и вся энергия расходуется на движение пальцев, быстро и уверенно мелькающих над листом бумаги. На голубой рубашке выступили пятна пота, губы изогнулись в слабой полуулыбке, зеленые глаза смотрели на бумагу…
Вскинув голову, он поймал на себе ее взгляд, и они замерли, глядя друг на друга. Я словно во сне, и я вижу свою мечту, подумалось Стефани. Ведь то, что она видела его и хотела бы видеть его всегда, казалось ей совершенно естественным.
Леон не шевельнулся, но ей показалось, что он протянул руку.
— Если позволите, я хотел бы помочь вам обрести прошлое.
— Да. — Она протянула ему руку, и он сжал ее. Вот мое место. Здесь и нигде больше.