Она протянула ему свою узкую руку.
— Рада с вами познакомиться. Так, значит, это благодаря вам я здесь очутилась?
— Груз поставляется по заказу моей компании.
— И это ваши люди снабжали меня пищей и водой в Чили?
— Да.
— А вы сами только что спасли меня. Большое спасибо! Нет, правда. Наверное, вы очень цените Робера и то, что он делает.
— Мы с ним хорошие друзья, — ответил Робер. — Яна, может, мы возьмем тебе что-нибудь поесть?
— Нет, спасибо, Робер, я могу потерпеть. Сколько времени займет… А куда мы вообще едем?
— В Кавайон. Сегодня переночуешь у меня, а завтра вернешься в Лондон. До Кавайона отсюда два часа езды на машине, а поскольку за рулем Макс, может, и меньше. Но тебе нужно что-нибудь…
— Робер, мне ничего не нужно.
— Подождите меня минутку. — Макс зашел в кафе и вскоре вернулся с бумажным пакетом в руках, который отдал девушке. — Здесь бутерброды с ветчиной и кофе. Можете перекусить в машине.
— Спасибо. — Но он уже ушел вперед, и Яна с Робером прибавили шагу, чтобы не отстать.
Сев в машину, она жадно набросилась на бутерброды, выпила кофе, свернулась калачиком на заднем сиденье и уснула. Проснувшись, девушка поняла, что они уже в Кавайоне, потом поймала на себе долгий взгляд Макса, когда прощалась с ним. Робер поддерживал ее за талию, помогая подняться по лестнице и лечь на кушетку, застеленную простынями и легким одеялом. Наутро у них почти не было времени поговорить о работе, потому что нужно было ехать в Авиньон, а оттуда — самолетом в Париж, затем — в Лондон.
— Ты в отпуске, — сказал Робер. — Не будем говорить о работе. Ты провела в Чили восемь месяцев, этого более чем достаточно.
— Просто мне хочется знать, что вы думаете мне еще поручить.
— Пока ничего не думаю. Время есть, Яна, неужели тебе хоть немного не хочется пожить в свое удовольствие? Разве у тебя нет парня?
— Есть, но…
— Вот пока этим и займись. — Расцеловав в обе щеки, он прижал ее к себе. — Я так горжусь тобой. И еще я благодарен тебе: ты не даешь умереть надежде. А теперь иди, а то опоздаешь на самолет. Через несколько недель я тебе позвоню.
Он такой добрый, подумала Яна. Она так и сказала Алану вечером того же дня, когда они лежали в постели у него дома в Лондоне.
— Ему ничего не нужно для себя, он просто хочет, чтобы люди были счастливы. И чтобы повсюду царила справедливость.
— Готов биться об заклад, что ему тоже кое-что перепадает, — лениво потягиваясь, ответил Алан. Он лежал рядом и гладил ее тело. — Господи, ты так похудела, как будто вообще не ела восемь месяцев.
— Я ела тогда, когда ели крестьяне. Что это значит — ему тоже кое-что перепадает?
— А-а, это как игра в полицейских и грабителей, ковбоев и индейцев, плохих и хороших парней. Это для него куда интереснее, чем кропить все святой водой.
— Он делает не только это, еще он руководит школой.
— Значит, это куда интереснее, чем руководить школой.
— Конечно, интереснее. Он в самом деле считает, что может изменить мир к лучшему. Для всех, но в первую очередь для бедняков.
— Знаю, ты мне об этом все время твердишь. Хотя, знаешь, любому понравится жить интереснее: ощущение опасности или хотя бы волнение, возбуждение… И тебе нравится, иначе ты бы туда не поехала. Вообще-то, мне хотелось с тобой об этом поговорить.
Нет, подумала Яна, не сейчас. Ты мне нравишься, когда-нибудь я смогу полюбить тебя, но выходить замуж сейчас не хочу. Не хочу бросать то, чем сейчас занимаюсь. Мне ведь всего двадцать шесть, рано еще обзаводиться семьей.
Она подумала, о чем бы еще поговорить.
— Алан, ты помнишь Макса Стювезана?
— Да, он погиб при взрыве яхты. По-моему, в прошлом году, да?
— Тогда я тебе, пожалуй, кое-что скажу, только обещай, что это останется между нами.
— Как скажешь.
— Нет, правда, Алан, мне кажется, это должно остаться между нами.
— Тогда лучше не говори. А то, знаешь, я иной раз становлюсь ужасно разговорчив.
— Правда? Вот не знала! Ну что ж, тогда не буду.
— Но так бывает не всегда. Ради тебя я, пожалуй, помолчу. Раз уж сказала «а», говори «б». Это имеет какое-то отношение к Максу? Он ведь тертый калач, ему принадлежала компания «Уэстбридж». Помнишь эту историю?
— Да. Ты в самом деле никому ничего не скажешь?
— Клянусь честью титулованных предков.
— У тебя ведь нет титулованных предков.
— Да нет, один из них был герцогом, где-то в наших краях. Впрочем, я никогда не придавал этому особого значения. Мне всегда казалось, что все слишком уж носятся с этими титулами. Господи, да посмотри на того же Дентона Лонгуорта. Неужели тебе может прийти в голову, что он дворянин?