— У тебя будут и другие. Мы с тобой сами об этом позаботимся.
— Мне не нужны другие.
— Может получиться так, что выбирать тебе не придется.
Стефани вырвала руку.
— Нет, я буду выбирать сама. — Они подошли к воротам, и Макс хотел было уже войти.
— Может, постоим здесь? Почему обязательно нужно идти?
Он взял ее за руку.
— Ближе к дому я чувствую себя спокойнее.
— А я нет, — Стефани задумалась о Леоне: вот они ласкают друг друга под сенью деревьев неподалеку от Сен-Сатюрнина, вот завтракают на солнечном берегу Сорг, а река лениво катит мимо них свои воды; вот проезжают на велосипедах мимо причудливо переплетенных побегов виноградников, сгибающихся под тяжестью гроздьев. Леон был для нее свежим воздухом, солнечным светом, серебристым серпом луны, теплой, влажной землей. А когда они бывали вместе, они были словно плоть от плоти земли, черпая силы у нее и друг у друга. Макс — это совсем другое. Это — недомолвки, замкнутость, тайные козни, искусственность. Макс не был плотью земли, потому что чувствовалось: он полон решимости заставить ее служить себе.
Войдя в гостиную, он присел на диван и подвинулся, приглашая сесть Стефани, но она пристроилась на подлокотнике кресла.
— Я никуда не уеду из Кавайона, Макс.
— Нет, уедешь. — Он выдержал ее взгляд, словно желая подчинить ее своей воле. — У тебя же нет никого, кроме меня. Неужели ты думаешь, что та женщина в магазине будет нянчиться с тобой до бесконечности, пока ты не овладеешь профессией? Неужели ты думаешь, что во всем городе найдется человек, которому не все равно, жива ты или нет.
— Роберу не все равно.
— Робера тут может и не оказаться.
Вскинув голову, она пристально посмотрела на него.
— Робер что, тоже уезжает из Кавайона?
— Не сейчас. Но, возможно, ему придется уехать.
— Почему?
— У него есть свои на то причины.
— А какие причины у тебя?
Подойдя к бару, Макс наполнил бокал. Стефани удивленно вскинула брови.
— Ты же не пьешь спиртного по утрам.
— А сегодня что-то хочется выпить.
— Это потому, что тебе не хочется отвечать на мои вопросы. Макс, скажи мне все, что считаешь нужным. Нельзя же все время откладывать. Я должна все знать. В том числе… — неожиданно для себя добавила она, решив вдруг, что их разговор развивается как бы по заранее написанному сценарию. — …и то, каким образом ты зарабатываешь деньги.
Судя по тому, как он искоса взглянул на нее, она застала его врасплох.
— Ты что, не веришь тому, что я говорил тебе раньше?
— Нет. Ну разве что отчасти. Но я никогда не верила, что ты рассказываешь мне все до конца. А теперь хочу, чтобы рассказал.
Выдержав паузу, он пожал плечами.
— Ну что ж… — Снова подойдя к креслу, он сел и принялся внимательно разглядывать свой бокал. — В Марселе есть один человек, который работает на меня. Он художник, великолепный гравер, который…
— Как его зовут?
Макс снова помедлил.
— Эндрю Фрик. Поскольку я отвечаю за его безопасность, это имя никогда больше не должно упоминаться.
— Отвечаешь за его безопасность? Он скрывается от полиции?
— И от нее в том числе. Эндрю изготавливает клише для печатания денег. Причем превосходного качества. А я продаю эти деньги в громадных количествах клиентам по всему миру. Одни используют их для собственных нужд, другие — чтобы свергнуть правительство в своих странах посредством подрыва национальной валюты, третьи — чтобы вызволить заключенных из тюрем, снабдить оружием свои армии. А, бывает, на них строят, строят и школы.
— Ты изготавливаешь и продаешь фальшивые деньги. — Ей вспомнились: запертый на ключ письменный стол, постоянная замкнутость Макса, собственные догадки о чем-то противозаконном. В горле у нее стоял комок. Внезапно в голову пришла мысль, и она спросила:
— Как же ты переправляешь эти деньги?
Он не ответил, и, помедлив, она ответила сама:
— Под видом грузов. Вместе со строительной техникой.
— Да.
— Ты занимаешься контрабандой.
— Да.
— Почему?
— Потому что суммы настолько крупные, что везти их с собой слишком неудобно, а в багаже их могут обнаружить таможенники…
— Нет, я хотела спросить, почему ты этим занимаешься? — Она посмотрела на него, пытаясь угадать, о чем он думает. Она прожила с ним больше восьми месяцев, и была рада, что между ними появилось доверие, что всегда можно положиться на него. Но она никогда не имела ни малейшего представления о том, что у него на уме. Взгляд его серых глаз был неизменно бесстрастен и непроницаем даже тогда, когда они любили друг друга.