Решив поступить с Минодорой именно так, если Арсен чем-то подтвердит подозрения своей матери, Николай задумался о завтрашнем дне; руководство сенокосом правление возложило на него, и это тревожило полевода куда сильнее, чем какие-то скрытники. Подумать же было о чем: все пять закрепленных за бригадами сенокосилок валялись неотремонтированными — узарские кузнецы пока-что воевали; во всем колхозе насчитывалось лишь до полусотни косарей — стариков, старушек и пожилых женщин, зеленая же молодежь литовками косить не умела; ни точильных брусков, ни резцов, ни колец для крепления кос к черенкам не имелось — промышленность работала на оборону страны, и до зарезу нужный сенокосный инструмент колхозники кое-как мастерили сами; сильно беспокоила погода — начинался дождь. На душе полевода было скверно, быть может, еще и потому, что не проходила злость на инспектора милиции, на зря потерянное время, на непойманного дезертира.
Николай прислушался к доносящемуся из сеней сердитому покашливанию Лизаветы, шагнул к столу, чтобы погасить лампу, но в окно раздался осторожный стук. Полагая, что зачем-то пришел с дежурства отец, Николай открыл створку.
Под самым окном стояла белая лошадь, а верхом на ней сидел человек с ружьем в руке. Юрков узнал в нем знакомого сельисполнителя из деревни, где колхозники заприметили дезертира.
— Здоров ли, Трофимыч! — приветствовал сельисполнитель. — Гостя к тебе чуть доволок по приказу участкового.
— Здравствуйте, товарищ Кустов, — отозвался Николай и, предположив, что Калистрат пойман, потом спросил: — А где гость?
— Вот он, успел с устатку к завальнёшке прилипнуть.
— Давай в избу.
Николай поплотнее задернул подшторники.
Первым вошел высокий широкоплечий человек в шапке колпаком и подпоясанном веревкой сером архалуке. Одеянием он походил на бывшего монаха, а обрюзглым безбородым лицом напоминал скопца. Опираясь на железную трость с крестообразным набалдашником, вошедший опустился на западенку подполья.
Сельисполнитель был низкорослый и седоусый здоровяк. Войдя, он сунул свою берданку меж коленей, снял картуз, распустив охапку пепельно-серых кудрей, потом как-то по-особенному извернулся и стряхнул с себя увесистый мешок.
— Принимай-ка, Трофимыч: евоная котомешка.
— Что в ней? — спросил Юрков, взвешивая за лямки промокший мешок.
— Барахлишко да сухари разной породы.
— Нищий?
— Больно молод для энтого, — ответил Кустов, налаживаясь протереть тряпкой свое ружье, потом удивленно заморгал и спросил: — Разве это не Калистратишко?.. Вот ядрена шишь, мы думали, попался! И корпусом и обличьем схож, а не он?..
— Ваша фамилия? — не ответив Кустову, обратился Юрков к задержанному. — Мосеев, да?.. Почему не в армии?
Незнакомец молчал, с каким-то подчеркнутым старанием ковырял прыщ на своем и без того израненном язвинками одутловатом лице. Чрезмерно широкий рот его, напоминающий свежерваную рану, кривился при этом то вправо, то влево.
— Я вас спрашиваю, почему не в армии?
— Болен, — произнес незнакомец глухо, будто прожужжав.
— Хворый, слышь ты, потому и не воюет, — вмешался Кустов, значительно ухмыляясь. — А документишка нету. Объясняет, что злые люди скрали. Ни бумаг, ни денег; попрошанием, слышь, проживает. Сегодня ввечеру наши колхозники его заштопорили. Крадется околицей возля речошки, а в руках — эвон — чертова железина. Крадется с подозрением. А на соломке поблиз овина ребята с девчошками жались. Бессловесно. Увидели чужого — и вовсе примолкли: милицейский приказ про Калистратишку все знают. Потом следить — ночь-то вон какая, будто дегтем свет намазан. Ребята сгребли его, а он железиной вокруг себя помахал, да отбиваться. Но тут девчошки подоспели, — где ему одному супротив четверых!
Кустов смерил незнакомца оценивающим взглядом и, так же значительно посмеиваясь, объяснил: