Как бы в подтверждение тому взлетели ракеты и раздались длинные автоматные очереди. Кикнадзе припал к земле, а когда ракеты погасли, вскочил на ноги и, что было сил, побежал в направлении одинокого дерева, которое он заметил при свете ракеты. Позади продолжали трещать автоматные очереди, слышались возбужденные голоса.
— Окружай их! — кричал кто-то. — Чтобы никто не ушел!
Павел начинал понимать ситуацию: на чекистов напоролись абверовцы, и произошло это еще наверху. Значит, чекисты и на вершине «непроходимой» горы выставили свой заслон…
Ягуар на бегу нащупал в кармане револьвер. Выбросить его, все равно отстреливаться бесполезно: если навалятся преследователи, все равно не отобьешься, а возьмут после перестрелки да еще с оружием — тогда хана. Павел размахнулся на бегу и швырнул револьвер вниз. Лишь уцелеть самому, а оружие найти не трудно.
Рядом бежал Семен. Где были остальные, Ягуар не знал, он вообще забыл о них.
Перестрелка наверху разгоралась. Похоже, диверсанты заняли оборону и решили держаться до конца. А какой у них выбор! Но Павла это уже не касалось. Они теперь принадлежали совсем чужой для него жизни, бесконечно далекой от той, которую проживает сейчас он сам и исход которой решали секунды: успеет он уйти от чекистов или нет.
Кикнадзе внезапно обессилел: почувствовал, что если пробежит еще несколько шагов, то упадет замертво. Он глянул сбоку на Семена, бежавшего рядом. Впрочем, они уже не бежали, а двигались вперед судорожными рывками. До дерева, контуры которого уже можно было различить, оставалось метров десять. Позади снова взлетели ракеты, усилилась стрельба. Павел сделал еще один рывок и повалился на землю под деревом, рядом с ним упал Семен. И в то же мгновение на Павла навалилось что-то живое и неодолимо тяжелое, как тогда утром в пещере. Но теперь у него не хватило сил, чтобы даже пошевелиться под этой тяжестью, а не то, чтобы оказать сопротивление. Рядом, громко сопя, боролся с кем-то Семен.
Все последующие события Кикнадзе воспринимал так, словно он спал и видел жуткий сон: два невидимых в кромешной тьме человека крепко взяли его за руки, рывком поставили на ноги и повели наверх, где уже все затихло, словно и не стучали там только что автоматные очереди, не кричали люди.
Павел шел ровно, спокойно и даже не помышлял о бегстве. В нем не было ни страха, ни отчаянья. Крушение надежд и планов он воспринял вдруг как нечто неизбежное, хотя никогда раньше не позволял себе усомниться в безошибочности своих решений, в том, что все получится так, как он задумал. Если бы он способен был сейчас задаться вопросом: откуда эта покорность, согласие с тем, что произошло, он, наверное, признался бы себе, что неуверенность в благополучном исходе его дезертирства, страх перед грядущим возмездием всегда таились в нем.
Часть вторая. По следу Ягуара
Глава первая. Под стук колес
Вагон товарняка мотался на рельсах неимоверно. При очередном броске Кикнадзе казалось, что вот-вот рельсы убегут из-под колес и вагоны начнут, становясь на дыбы, налезать друг на друга с леденящим душу скрежетом металла и хрусткими выстрелами взломанного сухого дерева. Но все обходилось, и состав мчался вперед, изредка сопровождая свой вихляющий бег победными воплями паровозного гудка.
Павел лежал между ящиком с каким-то оборудованием и стенкой вагона, обращенной к внутренней стороне полотна дороги. Фуфайка, служившая Ягуару подстилкой, мало спасала от жестких толчков. Наверное, думал Павел, дорога сильно изношена и давно не ремонтировалась, и состав не сходит с рельс только благодаря своей тяжести.
Стоял еще жаркий август, свежий ветерок, поддувавший в щели, совсем не казался лишним. Кикнадзе старался поймать лицом ток встречного воздуха. В его неослабевающем напоре он чувствовал силу обновления. Мысли Павла занимали планы на будущее. В заключении, где он пробыл более семи лет, время было его злейшим врагом, потому что в пространстве, обозначенном квадратами решеток тюремных окон и ершистыми линиями колючей проволоки, тянулось убийственно медленно. Но и теперь, когда Павел вырвался на свободу, время не обрело для него обычного значения: оно оставалось опасным, и Кикнадзе знал, время будет опасным для него до тех пор, пока не станет временем его действия, осуществления задуманного.