Как Кикнадзе не уверял себя, что все это глупость, дурацкое наваждение, сколько не приводил себе самому примеров, когда он, казалось бы, в безнадежных ситуациях находил выход и побеждал, ему не удавалось окончательно утвердиться в мысли, что он не такой, как другие, и поэтому имеет полное право требовать от жизни особых привилегий и добиваться их, не считаясь ни с чем. А ему так была необходима сейчас абсолютная уверенность в себе. Крушение, которое он потерпел семь лет назад на горном склоне, в счет не шло. Это свое поражение Павел воспринимал как фатальное, в котором его личная вина была минимальной, там он не один принимал решения.
… Паук прекратил свои «ткацкие» действия, отбежал к центру паутины, нырнул в круглое отверстие в ней и через несколько секунд Павел увидел его легко бегущим по кромке нижней доски торцевой стенки вагона. Такая независимость паука от сотканной им паутины как-то задела Павла, но в то же время к нему пришла мысль, что он тоже в своем роде паук, который плетет и плетет свою паутину, вытягивая ее звенящие упругой ненавистью нити из комка злобы, которая стала частью его физического существа и которая никогда не иссякнет, пока он будет жив. Но в отличие от паука Ягуар не смог бы с такой вот легкостью и свободой оставить свою паутину и заняться каким-то другим делом. Но нужна ли ему такая независимость от собственной паутины, живет ли в нем потребность в свободе выбора? Павел мысленно задал себе эти вопросы и тут же усмехнулся. Конечно, ему не нужны ни такая независимость, ни свобода выбора. Он уже не мог и никогда не захотел бы отказаться от своей паутины, ибо такой отказ лишил бы его жизнь всякого смысла. А это само по себе было уже окончательным выбором Ягуара.
Павел протяжно зевнул и с наслаждением до хруста в суставах потянулся. Стоит ли думать обо всем этом, когда он молод, силен, свободен и волен превратить свою пока воображаемую паутину в жизненное пространство, которое станет таковым не только для него, но и для других — его единомышленников. У него есть все возможности, чтобы ворваться в жизнь всесокрушающим вихрем и носиться по ней, творя свой суд и расправу. Не для того он родился, чтобы мельтешить в общей толпе, быть неразличимой ее частицей. У него свои, особые, масштабы, и он создаст вокруг себя свое жизненное пространство, чтобы развернуть на этом пространстве такие события, творить такое, от чего может похолодеть человеческая кровь. Скорее бы только добраться до места, скорее бы взяться за дело!
Павел повернулся на бок и прильнул глазами к широкой щели в стене вагона. Вот там потянулась высокая стена, сложенная, если судить по цвету, из нового кирпича совсем недавно. За стеной возвышались высокие строения — по всем признакам, производственные корпуса. Последнее предположение подтвердила заводская труба, тоже сложенная из нового кирпича и поблескивавшая на солнце обручами из светлого металла. Завод кончился, но тут же, через минуту-две, в поле зрения Ягуара возникла обширная площадка, обнесенная со всех сторон проволочной оградой. На площадке впритык друг к другу стояли комбайны, тракторы, сеялки, культиваторы… Видимо, это была какая-то промежуточная база сельскохозяйственной техники. Сразу же за площадкой появился небольшой поселок, застроенный новыми одноэтажными кирпичными домиками, среди которых зеленели кроны молодых деревьев. Этот поселок тоже появился в придорожной степи совсем недавно. Хотя Павел наблюдал его меньше минуты, он успел заметить, что к поселку подведено не только электричество, но и радио-телефонные линии…
Ягуар резко откачнулся от щели и больно ударился головой об угол ящика. Какого черта пялит он глаза на эти виды! Будто там есть что-то интересное. Он словно поймал себя на чем-то унизительном, но сделал вид, что ничего подобного не произошло, потому что испугался самого себя.
Ни за что не признался бы себе Павел, что он просто-напросто боится наблюдать такие картины. Сами по себе они ничего особенного не представляли, но в контексте с прошлым таили для Павла большую опасность.