— И у вас сохранилась его фотография?
— Должна, конечно, сохраниться, и негатив той, которую вы мне показали. Надо только покопаться в своем домашнем архиве. Когда сдавал большой салон, много фотографий пришлось забрать домой — кому они там нужны. А у самого просто уже не хватало сил, чтобы заведовать такой большой точкой. Здесь мне как раз.
— Потом вы выставку сняли?
— Может, не снял бы, но как-то разразился сильный ураган, стекло в витрине разбилось, все фотографии там превратились в кашу, Может, надо было повторить, но…, — развел руками Костас. — Извините.
— Ну что вы! Мы вам очень благодарны. Порыв Заурбека был искренним. Мало того, что Костас сохранил негатив пропавшей фотографии, он еще сфотографировал и того сердитого мужчину. А ведь мог уже ничего не делать.
— Если завтра утром зайдете или пришлете кого-нибудь, то будет в самый раз. Я отпечатаю дома фотографии. Вас это устраивает?
— Вполне. Благодарю вас.
— Пожалуйста, товарищ лейтенант.
— Капитан, — поправил собеседника Заурбек.
— О-о-о! — задрал брови Костас. — Очень рад за вас.
Пикаев тепло попрощался с мастером и ушел.
Беседа с Костасом, живая, заинтересованная, создала у Заурбека такой добрый настрой, что он по-другому воспринимал многие проблемы жизни. И на город, через который ехал на трамвае, смотрел по-иному. То, что раньше удручало, вызывало чувство досады, неудовлетворенности — барачного типа жилые дома, разбитые во многих местах мостовые, неказистые магазины, часто встречавшиеся плохо одетые люди, одним словом, признаки еще переносимых лишений, вызванных войной, сейчас виделось ему как нечто временное, доживающее свои последние дни. И только уже подходя к министерству, Заурбек как бы споткнулся о совсем простую, ясную и поэтому особенно неожиданную мысль: ведь работа его связана с людьми, с их несчастьями, порою непоправимыми, потому что враг, с которым он боролся, приносил людям только беду, и в этом контексте оптимистическая перспектива, что «все будет в порядке» совсем не снимала остроты проблем, связанных с его работой. И впадать здесь в неоглядный оптимизм непозволительно. Конечно, Кикнадзе и ему подобные обречены на исчезновение, но сколько успеют они принести людям горя и зла, если смотреть на них сквозь розовые очки крупномасштабного оптимизма.
На посту стоял уже другой сержант. Заурбек скользнул взглядом по его лицу и предъявил свое удостоверение. Сержант сверил фотографию на удостоверении с оригиналом, протянул Пикаеву документ. Заурбек пошел дальше и внезапно остановился. Он вспомнил лицо нового сержанта, и ноги капитана будто приросли к полу. Это же Азамат — тот бывший подросток из маленького горного селения, в окрестностях которого они ловили диверсантов и дезертиров!
На лице сержанта сияла, наверное, самая широкая улыбка, на какую он был способен. Сержант был одного роста с Заурбеком, только шире в плечах и потяжелее весом.
— Служил в Баку, товарищ капитан, — заговорил Азамат. — Поступал в наше училище, но завалил один экзамен. В Баку возвращать меня не стали, оставили здесь. Честно говоря, я сам просил оставить, чтобы ближе к дому. В следующем году все равно буду поступать в училище. Я слово дал бороться всю жизнь с такими, кто убил нашего бедного Гурама.
— Как дома?
Они говорили на осетинском языке.
— Со стариками все нормально, только вот отец, — погрустнел Азамат.
— Что? — испугался Заурбек.
— Ничего страшного. Подвернул свою единственную ногу. Теперь лежит.
Отец Азамата вернулся с войны без ноги, оторвало осколком под Сталинградом. Это было известно Заурбеку. Односельчанке Азамата Залине Заурбек писал с фронта, а теперь они были мужем и женой. Так что через Залину и ее родных Заурбек был в курсе всех главных событий ее родного села. Иногда, правда, он и сам бывал там, но с Азаматом не встречался. Знал только, что тот закончил школу, работал в колхозе. А потом призвали в армию.