Пащенко в самом деле приходилось ходить по комнате, пригибаясь, иначе ему казалось, что упрется головой в потолок.
Сели во дворе под старым раскидистым ореховым деревом. Здесь был врыт в землю маленький круглый столик на одной ножке по центру и стояли две короткие скамейки.
Закурили. Оба предпочитали папиросы одной марки.
— Был в отделе?
Пащенко кивнул и повел взглядом по двору. Нравилось ему бывать у Пикаевых. И не только потому, что с Заурбеком его роднила многолетняя дружба. Тут он чувствовал себя своим, ему не нужно было делать никаких усилий над собой, волевых, душевных, чтобы ощущать себя, как дома.
Иногда, уходя, он удивлялся: а почему он, собственно, уходит, если здесь ему лучше, чем в любом другом доме?
— Знаю, был у Сан Саныча, — заговорил Пащенко. — Старик мне доложил, — усмехнулся он.
Сан Санычу было чуть больше сорока, но молодежь все равно, любя, называла его стариком.
— Он выйдет на нашу публику, — продолжил Пащенко, имея в виду Ягуара. — Никуда не денется, если пожалует сюда. И нам надо искать свой шанс. План ты, говорит Сан Саныч, составил неплохой.
— Без угро не обойдемся, Саша. Они нам помогут. С этим Кикнадзе промашки давать нельзя. Как он все устроил с дезертирством, пещерой и чуть не ушел? А в лагере как жил? Очень волевой и хитрый человек, а точнее, волк. А побег? Помнишь, как боялся, его Долгов? Все просил следователя не устраивать очной ставки с Ягуаром. И кличку тот взял себе подходящую.
— Удивительно, — заметил Пащенко. — Я всего дважды присутствовал при допросе, но этого мне вполне хватило, чтобы до дна разглядеть его нутро, хотя оно под завязку залито гнилью. Лицо Заурбека выразило отвращение, и получилось это у него так наглядно, что непроизвольно поморщился и Пащенко.
— В чем здесь дело, Саша, как ты думаешь?
— В его ненависти к нам, в многослойности, что ли, этого чувства. Ненависть накапливалась в нем годами и уже достигла такой концентрации, что он не в состоянии скрыть ее притворством, вот она и прорывается. То, что под завязку, то есть через край, никогда не удержится в сосуде — закон физики. Так и у него. Мне кажется, я где-то понимаю истоки его личности. Я тоже два раза был на допросах, которые вел Золотов.
— И что заметил?
— Этот человек одержим манией лидерства, своей исключительности, властолюбия. Сделать другому человеку плохо, поступить с ним жестоко, беспощадно гораздо проще и легче для него, чем совершить хороший поступок. В нем отсутствует нравственная потребность делать добро. Самый короткий и верный путь к власти для таких, как Ягуар — жестокость. Это тот же фюрер, но только не ставший фюрером. Не сложись для Гитлера благоприятная обстановка, он так и остался бы мелким уголовником. Согласен?
Заурбек кивнул. Рассуждения Пащенко были во многом созвучны его собственным.
— Да он и не может быть другим, хотя бы потому, что в преступной среде, в которой он живет, насилие — самый веский аргумент в любых спорных ситуациях.
Широкое крепкое лицо Пащенко оставалось спокойным, только в небольших светлых глазах его Заурбек увидел волнение. Оно и понятно: с Ягуаром и его бандой у обоих были связаны довольно острые воспоминания.
— Кикнадзе особенно силен в этом мире, — продолжил Пащенко, — потому еще, что он достаточно умен, хитер, изворотлив. Вспомни, как быстро признался он в самом очевидном и создал иллюзию полного своего раскаянья. И все это ради того, чтобы поскорее уйти в лагерь, затеряться там, затаиться до поры, до времени. И вот это время для него пришло. Представляю себе, какой он сейчас озверевший. Как я тогда промазал с этой расселиной? Если бы устроил там засаду, взяли бы всех.
— Перестань, Саша, обвинять себя в ошибках, которые ты не совершал. Кто знал вообще о пещере, расселине? А насчет Кикнадзе ты прав. Еще Золотов говорил тогда, что Кикнадзе и ему подобные опаснее обычных уголовников. Вот нам с тобой и предстоит закончить разговор с ним. Все, как говорится, вернулось на круги своя.
Пока шел этот разговор, Тамик попытался пристроиться к взрослым, но те останавливали его взглядом. Мальчик понял, что папе и дяде Саше сейчас не до него, и ушел к матери. Скоро он появился вместе с ней. Залина принесла мужчинам кувшин с пивом и два стакана. Теперь Тамик решил, что никто его не остановит, и он надолго устроился на коленях у дяди Саши.
Пащенко с удовольствием выпил стакан пива, вытер ладонью губы.
— Нет, что не говори, Заурбек, а народные блюда да и все народное — это идеал, обкатанный до совершенства миллионами вариантов, и только один из них стал вот этим пивом, каким-то другим напитком, блюдом, одеждой, песней, мелодией, танцем… Черт подери! Человек — это такой космос, перед которым любая галактика проста, как солдатский погон.