— Заткнись! — процедила она сквозь зубы, адресуя свою реплику молодухе. — Сама шлюха, вот и завидуешь.
— Ха-ха-ха! — делано громко закатилась молодуха. Тебе-то завидовать, подстилке уркаганской?
Зойка сочла нужным оставить этот выпад соседки без внимания. Она отомкнула дверь, пропустила вперед Ивана, потом зашла сама.
Отношения ее со двором были немирными еще с детских лет, когда она, оставшись без отца, с пьяницей матерью, оказалась фактически беспризорной. Бросила школу, постепенно научилась тащить все, что плохо лежало во дворе и в соседских квартирах, куда ее, жалея, зазывали поесть, погреться, переночевать, если у матери были очередные пьяные оргии. Но то ли в генах Зойки не была заложена способность испытывать чувство благодарности к людям за их добро, то ли уроки жестокости и хамства, которые преподавала ей мать своим отношением к дочери и к окружающим, не прошли даром, только Зойка всегда отвечала соседям на их заботу и ласку черной неблагодарностью. Мало того, что она воровала у них, но, повзрослев и научившись курить и пить, тому же учила и своих сверстников и сверстниц по двору, за что и заслужила от соседей кличку Чума.
После смерти матери Зойка совсем перестала общаться с соседями, заявив им, что она «знать их не знает». Они не раз грозились, что заявят в милицию о ее «паразитическом образе жизни, разврате и упекут в тюрьму», но серьезно заняться этим никто не хотел, и в конце концов на Чуму махнули рукой.
Зойка и Иван быстро съели на скорую руку приготовленный обед. Зойка без всякого желания уступила домоганиям Ивана. Он был «фраером при деньгах» и мог обеспечить ей «шикарную жизнь». Иван, хмурый и злой, сидел возле керосинки на галерее и смотрел в окно. Через давно не мытые, закопченные керосиновым чадом стекла почти ничего не было видно, но Иван не обращал на это внимания. Его меньше всего интересовало то, что происходило вокруг. Он думал о своем, и мысли его были горьки. Зойка никак не могла, а вернее, не желала понимать: он приходит сюда совсем не за тем, на что она шла с явной неохотой, а порой и с подчеркнутым безразличием…
Зойка в это время переодевалась в комнате и тоже думала о своем… Надо бы относиться к нему получше, тем более, что он упрекал ее в холодности, но она ничего не могла с собой поделать. Хотя Зойка узнала уже много мужчин, ведь «узнавание» это началось с четырнадцати лет, она еще ни разу не почувствовала сердцем, что такое любовь, настоящее счастье. Почти все приятели, с которыми она проводила время, были в лучшем случае безразличны ей, и Зойке казалось, что так и должно быть.
Выход их во двор тоже не остался незамеченным.
— Ну и расфуфырилась, — прокомментировал кто-то из женщин ярко-голубую атласную кофту Зойки и новые туфли.
— Хорошо зарабатывает, — добавил мужчина в майке из карточной компании, — как на «Электроцинке» у печи, — продолжил он, имея в виду один из крупных заводов цветной металлургии в Орджоникидзе, где работал сам.
Последняя реплика вызвала громкий смех у всего двора. Народ здесь, в общем-то, жил трудовой, многие работали на заводах, фабриках, знали цену трудовой копейке и поэтому, наверное, с таким презрением относился к «паразитке-Чуме» — так называли Зойку во дворе и в глаза, и за глаза. Но в силу своей душевной инертности, а скорее всего, из-за неосознанного чувства вины своей перед Зойкой за ее исковерканную жизнь этим осуждением все и заканчивалось. Ведь должны же были они в свое время защитить девчонку от пьяницы-матери и ее развратной жизни, добиться, чтобы мать лишили родительских прав, а девчонку поместили в детдом, но никто этого не сделал. Оставалось им все валить на саму Зойку. Она же, нутром чувствуя эту несправедливость, отвечала им ненавистью.
По улице Зойка и Иван шли в некотором отдалении друг от друга, словно продолжая ссору, которая началась без слов. На «хазе», в доме основного поставщика краденого товара Квазимоды, куда они пришли, пьянка была в полном разгаре. За столом, уставленном бутылками с водкой, пивом, сидело трое мужчин и три женщины. Все были уже пьяны. Появление Зойки и Ивана вызвало у компании вялое оживление.
Зойка не очень охотно подсела к столу. В своей нарядной кофте, бордовой юбке-клеш, красивая, ухоженная, она казалась совершенно чуждой и грязному мату, которым сопровождалось каждое нормальное слово, сказанное в пьяном застолье, и потасканному виду женщин уже почти раздетых мужчинами, и тяжелой смеси запахов давно немытого человеческого тела, и замызганным, оборванным во многих местах обоям, которыми были оклеены стены комнаты, и грязным, захватанным тюлевым занавескам на окне… Зойка была похожа здесь на принцессу, случайно оказавшуюся на дне жизни. Видимо, она и сама ощущала чужеродность этой обстановки и постаралась поскорее опрокинуть барьер, отделявший ее от веселой компании. Полный граненый стакан водки, запитый фужером пива, с успехом помог Зойке и внешне, и внутренне вписаться в атмосферу. Через несколько минут нарядная кофта Зойки уже валялась комом на диване, куда ее посадили, тщательно выглаженная перед выходом из дома юбка-клеш была смята, а сама Зойка сидела на коленях у хозяина «хазы», где собиралась воровская малина.