Убийство семьи в пригороде, его откровенно зверский характер побудило чекистов взять расследование дела на себя. Предполагалось, что здесь не обошлось без участия преступников-рецидивистов, преследующих какие-то террористические цели.
И вот еще одно зверское убийство, но уже не из-за денег, а из-за маузера и четырех обойм патронов к нему. И тоже совсем не случайное…
Заурбек оборвал свои размышления. Сейчас надо заняться практическими делами.
— Вы, пожалуйста, никуда не отлучайтесь, — обратился он к Коле. — Нам надо закончить с вами кое-какие формальности, и поэтому мы возьмем вас с собой.
Пащенко поблагодарил понятых, вышедших во двор, опечатал входную дверь квартиры потерпевших.
— Прошу разойтись по домам, товарищи! — обратился он к тем из соседей, кто был во дворе, и к зевакам, которые продолжали стоять на улице.
До самого министерства никто в машине чекистов не проронил ни слова…
Колю оставили у дежурного. Начинать его допрос с ходу не следовало. Нужно было подготовиться к тому самим и дать возможность Коле успокоиться, собраться с мыслями.
Заурбек пошел к себе. Положить в сейф новые следственные документы, несколько минут отдохнуть, освежиться.
Пащенко заторопился в лабораторию. Еще тлела все-таки надежда, что криминалистам удалось зафиксировать какие-то следы. Договорились встретиться у Сан Саныча.
Когда Заурбек пришел к подполковнику, Саша был уже там.
— Этим негодяям потребовалось оружие и… большая кровь, — обронил Сан Саныч, продолжая свой разговор с Пащенко. Он кивнул Заурбеку, предлагая присесть.
Подполковник сидел за столом, сгорбившись и пригнув голову, от чего казалось, что он смотрит на Пикаева и Пащенко исподлобья. У него были основания для недовольства. Пока оперативная группа располагала информацией только о преступлениях и некоторых сопутствовавших им обстоятельствах. Что касалось самих преступников, то они оставались совершенно белыми пятнами, без единой черточки, которая принадлежала бы их лицам. Алешин работал в архиве милиции, листая все более или менее крупные дела, которые вели работники милиции с конца двадцатых и до середины тридцатых годов, надеясь наткнуться на разгадку личности лесника Габо и, быть может, выйти через какое-то дело на молодого Кикнадзе, если он, как предполагалось, жил в Орджоникидзе до войны. Пикаев серьезно предполагал, что Габо бежал в горное село не из Грузии, а из Орджоникидзе, совершив здесь какое-то преступление, и что Кикнадзе связан с ним родственными узами.
— Думаю, есть необходимость, — вновь заговорил Сан Саныч, — побеседовать с ветеранами милиции и наших органов. Их живая память чаще бывает куда надежнее архивов. Собрать их, допустим, в нашем клубе, показать фотографии, которыми мы располагаем, открыть, исходя из ситуации, соответствующие обстоятельства дела и попросить помочь нам. Времени у нас очень мало. Руководство тоже предполагает, что в городе существует какая-то бандитско-террористическая группа, ставящая своей целью не только грабежи и убийства, но и устрашение населения, а это уже и политика. Город наводнен слухами, что эта банда всесильна и вездесуща, что у нее есть огнестрельное оружие… Положение серьезное. Нам надо уточнить наш оперативный план. Обстоятельства резко изменились: дело уже не только в побеге Кикнадзе и Маринина. Я готов к этому хоть сейчас.
— Разрешите, товарищ подполковник, — встал Пикаев. — Мы не успели еще как следует допросить племянника стариков. Он у дежурного внизу.
— Хорошо, через час жду вас у себя.
Колю, или Николая Антоновича Сипягина, Пикаев и Пащенко допрашивали вместе. Он подтвердил все, что было известно уже из показаний соседей и его собственных.