Услышав шаги, Бибиджан открыла глаза, но увидела незнакомого человека и снова смежила веки. Жестким, как напильник, языком провела по запекшимся губам. Сидевшая рядом сестра встала.
Шагельдыев осторожно склонился у изголовья больной.
— Ты узнаешь меня, мама? Это я, Нурягды.
— Узнаю, сынок.
— Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо чувствую… Не плохо, можно сказать, чувствую… Только вот горю вся…
— Я доктора привез, мама. Он тебя сразу вылечит.
— Спасибо, сын мой. Я знаю: ты меня в беде не покинешь…
В это время врач вполголоса расспрашивал сестру, вынимая из саквояжа свои инструменты.
— Попрошу вас на время выйти, — обратился он к Шагельдыеву и Рахман-ага. — Я должен осмотреть больную.
— А почему… — начал было Рахман-ага, но сын обнял его за плечи.
— Пойдем, папа. Здесь дело профессиональное.
— Пойдем, — согласился Рахман-ага и сокрушенно качнул головой. — Я от этого несчастья совсем голову потерял.
Они вышли в другую комнату. Во весь пол ее устилал красивый, ручной работы ковер. У широкого окна стоял письменный стол, заваленный газетами, журналами, сельскохозяйственной литературой. Вдоль правой стены до самого потолка тянулся стеллаж, сплошь уставленный книгами. Когда-то Шагельдыев приохочивал к ним отца; потом Рахман-ага сам стал покупать и выписывать книги. Честно говоря, читал он далеко не все. Но когда однажды Шагельдыев в шутку упрекнул его, он сказал: «Книга, сынок, всегда была для нас несбыточной мечтой. Я хочу, чтобы она жила в моем доме. Что не прочитаю я, прочитают мои внуки».
В комнате было прохладно.
— Это все твоя машина, — Рахман-ага кивнул на небольшой красный приборчик, стоявший на специальной полочке под портретом Махтумкули. — В любую жару дышать легко в комнате.
— Да, популярностью она пользуется, — согласился Шагельдыев.
— И главное, дешевая.
— Сейчас, по-моему, их стали делать больше и устанавливают во всех новых домах.
— Тоже правильно, — согласился старик. — Садись. Ох-хо-хо… Хорошо, если с твоей матерью ничего не случится.
— Все будет хорошо, отец. Наша медицина сейчас чудеса творит, мертвых воскрешает, а ты сомневаешься в ней.
— Сомнение, сынок, всегда живет в человеке, особенно, когда ему за шестьдесят перевалит.
— Не волнуйся. Я недавно заходил в институт экспериментальной медицины. В связи со строительством заходил. И между прочим столкнулся с любопытной статистикой. Оказывается, за последние пять лет в республике от болезней не умер ни один человек. Почему мама должна быть исключением?
— Я так не говорю. С тех пор, как в медицину пришел атом, она сильной наукой стала. Знаю. А только все равно меня состояние твоей матери тревожит.
В комнату вошел озабоченный врач, вытирая полотенцем мокрые руки. Отец и сын выжидательно поднялись ему навстречу.
— У вас телефон есть? — спросил он.
— Плохо?! — в один голос спросили Шагельдыев и Рахман-ага.
— Думаю, надо срочно пригласить профессора Чарыева, — врач бросил полотенце на спинку кресла и снова взял его в руку. — И пусть он захватит свой новый препарат против общего отравления.
— Надежда есть, доктор? — Шагельдыев шагнул к врачу.
— Надежды терять не надо.
— Доктор! — Рахман-ага прижал к груди руки. — Она будет жить?
— Надежды терять не надо, — повторил врач.
— Послушайте, — сказал Шагельдыев, волнуясь, — мы взрослые люди и все понимаем… Скажите откровенно.
Врач исподлобья посмотрел на Шагельдыева, перевел глаза на посеревшее лицо Рахмана-ага и неожиданно улыбнулся.
— Все поправимо. Я уже сделал предварительное промывание желудка. Кстати, это мог сделать самый молодой врач, и состояние больной было бы значительно лучше… Но и сейчас особой опасности нет. Однако возраст больной… И потом я не смог определить, чем она отравилась. Это по части профессора Чарыева, поэтому я и хочу, чтобы он прилетел.
— Я в аэропорт, отец! — сказал Шагельдыев. — Позвоню оттуда и дождусь профессора.
Через минуту за окном заурчал и взвыл автомобильный мотор.
— Можно к ней? — спросил Рахман-ага.
— Не надо беспокоить. — Врач посмотрел на часы. — Она уснула. В ее положении это самое лучшее. Сердце у нее сильное, поправится.
— Она крепкая женщина, — вздохнул Рахман-ага. — За всю жизнь ни разу не клала голову на подушку в неположенное время. Да, видно, пришел ее срок…
— Ну-ну! — ободряюще сказал врач. — Еще двадцать лет жить будет.