Джамал сидела как на раскаленных углях. Участливое, ласковое отношение Рахмана-ага и Бибиджан не помогало ей, не разрывало липкую паутину. Наоборот, оно грозило нарушить то шаткое состояние равновесия, в котором находилась воля Джамал. Джамал могла не выдержать, расплакаться и рассказать все. А что дальше? «…Отец возненавидит свою дочь, рожденную от тебя… Имя твое и память о тебе будут прокляты…» Нет-нет! Все, что угодно, только не это!
— Папа… мама… — сказала Джамал и не узнала своего голоса. Это говорила не она, говорил кто-то чужой и не добрый, тот, который, как большой серый паук, столько времени сидит в ее сердце и высасывает из него соки жизни и радости. — Папа… мама… поверьте мне: ничего между нами не произошло. Работы много… Оба устаем. Может быть, то, что вы называете холодом, от этого происходит. Но я холода не чувствую… И Нурягды может быть, не чувствует. Может быть, приедет Роза — и все уладится.
Разговора, откровенного разговора не получилось, — это Рахман-ага понял сразу. Он мог бы прикрикнуть на невестку, заставить ее разговориться.
Рахман-ага помолчал и перевел разговор на другую тему.
Джамал облегченно вздохнула: необходимость разоблачения снова отодвигалась на неопределенное время. Это время придет, придет обязательно, оно не может не прийти, но пусть это случится позднее; пусть еще хоть немножко протянется то, что называют счастливой семейной жизнью и от чего по сути дела уже осталась только пустая внешняя оболочка…
Все лаборатории института еще безмолвствовали. Коридоры были прохладны, и в них царила та неповторимая утренняя свежесть, которую приносит ранняя осень. Через час начнут сходиться сотрудники института, и свежесть исчезнет, уступив место духам женщин и табачному дыму мужчин. А потом из ионосферной лаборатории потянет острым и живительным запахом озона, из электротехнической выбьется в коридор характерный душок подгоревшей изоляции, а химики разведут вообще немыслимые ароматы, от которых будут чертыхаться сами и ругать бедных лаборантов за плохо отрегулированную вентиляцию.
Шагельдыев улыбнулся про себя: несчастные эти лаборанты. Ну, откуда им, беднягам, знать накануне, что взбредет в голову суматошного заведующего и таких же суматошных научных сотрудников на следующий день? Как они могут сообразить, на какую мощность ставить кондиционирующие установки, если сам заведующий не может этого знать? И все-таки хорошие ребята, эти химики. Хоть и суетятся больше, чем нужно, но дело свое знают крепко, никогда не подводят.
Усевшись за стол, Шагельдыев полистал блокнот. Раньше все держалось в памяти, а вот с недавнего времени пришлось завести эту памятную книжицу, потому что кое-что стало забываться, и приходилось долго соображать, какие же дела он вчера предполагал на сегодняшний день. Старость, что ли, подумал он, но ей как будто бы еще рано.
«Кос. костюмы», — было написано в блокноте. Шагельдыев наморщил лоб, соображая, что это за «Кос. костюмы», и вспомнил. Это значило, что надо послать Искандерова проверить качество одежды, которую готовят для будущих космонавтов. Ее, кажется, собираются делать безразмерной, учитывая эластичность материала. Этого допускать ни в коем случае не следует, так как в полете любая мелочь, незаметная на Земле, может оказаться довольно неприятной. Попробуйте, например, потуже перевязать палец. Он не будет вас беспокоить минуту, десять минут, но в конце концов вы почувствуете неприятное ощущение и ослабите повязку. А костюм будет облегать все тело. Если принять во внимание, что все космонавты будут немного нервничать, а иначе и быть не может, это может вызвать совсем нежелательные ассоциации. Костюмы должны быть разных размеров.
— Здравствуйте, Нурягды Рахманович! Доброе утро!.. Я, кажется, сегодня немножко опоздала?
В дверях стояла молоденькая девушка в красном платьице с белым воротничком и новеньких туфлях и с лукавой почтительностью смотрела на Шагельдыева. Это была его секретарша Гуллер.
Шагельдыев совершенно непроизвольно улыбнулся. Гуллер нравилась ему своей непосредственностью, детской нежностью и свежестью. Чистая, всегда немножко изумленная, она напоминала раскрывшийся поутру цветок или джейранчика в самом юном возрасте. Тяжелые косы — одна на спине, другая — на груди, спадали до самых колен. Маленькая родинка на щеке вздрагивала от сдерживаемого смеха. От девушки веяло чем-то очень здоровым, очень радостным и счастливым.