— А мы часто говорим на серьезные темы, — сказала девушка, не замечая, что выдает себя с головой.
— Тем лучше, — Шагельдыев спрятал улыбку. — Но ты поговори с ним еще разок. Самым серьезным образом поговори. Мечты мечтами, а надо дело делать, на одних мечтах далеко не улетишь. Пусть он как следует подумает, чего он хочет, а ты потом мне передашь. Мы его вместе и определим. Идет?
— Хорошо, Нурягды Рахманович. Я сделаю, что вы просите. Я постараюсь, чтобы он ликвидировал все свои недостатки.
— Верное слово?
— Верное слово!
— Тогда по рукам?
— Хорошо.
Гуллер протянула ему маленькую, но крепкую руку, Шагельдыев задержал ее в своей.
— Считаем заговор состоявшимся. Но — чтобы не проговориться? А то ведь этот скромный юноша обязательно на рожон полезет, если догадается, что мы против него союз заключили.
— Мы за него, а не против, — поправила Гуллер.
Шагельдыев откровенно засмеялся.
— Юность, юность… Всюду вам нужна категоричность, над всеми «и» хотите поставить точки… Спортом занимаешься?
Гуллер с осторожной настойчивостью освободила свою руку, провела пальцами по ладошке.
— Немного… Это у меня от домашней работы такая грубая ладонь… Никак не оттираются мозоли.
— У тебя прекрасная ладонь, девочка, — сердечно и грустно сказал Шагельдыев. — Ты даже сама не знаешь, какая у тебя прекрасная ладонь и какое сердце…
…Как у Джамал, думал он, нажимая педаль газа так, словно старался догнать скачущего на радиаторе машины оленя. Как у Джамал… Она тоже не чуралась никакой работы и тоже огорчалась, что руки ее не так нежны, как ей хотелось бы. А у нее были очень нежные руки… Почему, собственно, были? Разве они не остались и сейчас такими же нежными? Нет, сейчас это совсем другие руки, хотя кожа на них мягче и ароматнее, чем у той девочки, с которой он целовался в старом парке. Совсем другие руки… Кто подменил их, кто забрал из них всю нежность и все тепло?..
Шагельдыев до вечера возился с аппаратами.
Наступило время возвращаться домой, и Шагельдыевым снова овладели неприятные мысли. Домой… Надо ли? Есть ли он, этот дом? Снова прячущиеся взгляды, односложные ответы, недомолвки. Разве много надо человеку? Совсем немного. Вот приехать бы сейчас домой, встретить радостную улыбку на лице жены, весело, с шутками пообедать, как это бывало прежде, и, кажется, больше ничего не надо. Но этого ничего нет. Либо надо все возвращать в прежнюю колею, либо ломать до конца.
А сейчас куда? Может, взять Гулю и покатать ее по барханам? Нет, не годится. Да и Гуля уже давно дома, занимается своим хозяйством, готовится лететь на Луну… Скорей бы уж полет, что ли! Может, тогда нервная встряска поможет обрести себя…
Шагельдыев остановил машину возле института и прошел к себе. На столе двумя аккуратными стопками лежали письма — одна стопка распечатанных, вторая — нераспечатанных. Рядом несколько телеграмм и поодаль — заметки, сделанные ровным бисерным почерком Гуллер.
Шагельдыев сел, вздохнул, поискал глазами графин с водой, но пить не стал, потянулся к телеграммам.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Шагельдыев оскорбляет жену подозрением.
Положение обостряется Искандерову позволено все Шагельдыев знакомится с Маргарет.
«…Вот сейчас придет мой милый. Он остановится у порога, тревожно и ожидающе посмотрит на меня. Он будет ждать от меня хороших слов, шуток. А я? Я не могу сказать ему этих слов, хотя они переполняют меня. Я не могу смеяться и шутить. Его ожидания снова будут обмануты, глаза его снова потеряют блеск. Он будет сидеть за столом грустный и молчаливый и делать вид, что ничего не замечает.
Боже мой, сколько времени прошло с тех пор, как я совсем забыла шутки и хорошие слова! Сколько времени мое сердце давят чужие руки! Милый мой, единственный на всем свете, я отдала тебе до конца свое сердце. Но я ли виновата, что его схватили чужие, недобрые руки? Пойми меня, войди в мое положение!
Но как он может понять? Ведь он совершенно ничего не знает. Он очень старается узнать, а как это сделать, если я не могу ему помочь? Я очень хочу помочь — и не могу.
Неужели кто-нибудь из людей испытывал то, что испытываю я?
Я лишила своего милого всех радостей семейной жизни. Вот сейчас подходит время, когда он, оставив за порогом все свои заботы и невзгоды, должен ощутить внимание, любовь и ласку! Ласку!.. Я уже забыла прикосновение его рук, для него постылой стала моя любовь, потому что любовь без радости — не любовь. А где мне взять радость, когда я живу одним страхом?