С внезапной решимостью, толкаемый не сознанием, а инстинктом, Искандеров подошел, жестко взял Маргарет за подбородок, приподнял ее лицо.
— Убей!..
— Убью…
Голос ее прозвучал словно издалека — глухо и невнятно, ярко блестевшие глаза похотливо затуманились. Почти не владея собой, Искандеров схватил ее в объятия. Гибкое тело судорожно затрепетало, поднялись обнаженные руки — оттолкнуть. Но не оттолкнули, а сомкнулись на шее Искандерова, и он задохнулся от долгого поцелуя. Еще мгновение — и грубая сила инстинкта сломает все преграды. Но это мгновение не наступило, ибо женщина предупредила его. Скользящим движением она вывернулась из рук.
— Хватит…
— Почему, милая!? — Искандеров непонимающе тянулся за ускользающим телом, путаясь в собственных ногах. — Почему?..
— Довольно! — жестко сказала Маргарет.
— Но почему?
— Это — поэзия, а у нас слишком много прозы, чтобы позволить себе роскошь поэзии. Надо заниматься делом.
— Разве это — не дело?
— Нет.
— Но мы же имеем право на жизнь? Почему — только дело?
— Жизнь начинается там, где кончается дело.
— Если мы будем бесконечно ждать, мы можем вообще не успеть.
— И это может быть. Но надо жить надеждой на лучшее. Если, идя к цели, не останавливаешься и не оглядываешься назад, цель будет достигнута обязательно. На середине дороги остаются только нытики, хлюпики и гуманисты.
Обняв тонкий стан Маргарет, Искандеров другой рукой сгреб ее волнистые, пахучие волосы и слегка потянул назад. В нем снова шевельнулось желание напрячь мускулы и… Он встретился с выжидающе-насмешливым взглядом женщины — и обмяк: взгляд был тверд и не сулил ничего доброго.
— Я тебя не понимаю, Маргарет. Мы делаем то, что от нас требуется, что нам нужно. Почему мы не имеем права отдавать свободное время простым человеческим радостям? Дни проходят независимо от того, как мы их проводим — в работе ли, в праздности ли. И ни одного из них не вернешь назад. Если он прошел — он прошел. Мы сами себя обворовываем.
Маргарет ласково потрепала его по щеке.
— Глупенький мой! Ты ничего не понял из того, что я тебе говорила, совсем ничего. Все наше от нас никуда не уйдет.
— Зачем же ждать?
— Чтобы полнее было ощущение, — это раз.
— Ну, а два?
— То же самое. Если мы начнем тратить по мелочам то, что у нас есть, мы никогда не будем иметь капитала.
Она шутливо, но чувствительно, ударила его по щеке.
— Глупец!
— И по этой ударь, — повернул он лицо.
— По евангельским заветам жить хочешь? Боюсь, мой дорогой, не получится. Но если ты хочешь, то, пожалуйста… — Она шлепнула его по другой щеке. — А теперь пойдем обедать. Обед сегодня на все сто! И не вешай нос, товарищ завхоз. Скоро наша миссия закончится, и тогда… Ты женишься на мне? Ты в самом деле любишь меня?
— Не трави ты мне душу! — с хорошо разыгранной досадой сказал Искандеров.
Маргарет мечтательно подняла глаза.
— У нас с тобой, Микель, будет много-много денег. В глухом лесу, вдали от людей мы построим роскошную дачу. Это будет самая красивая дача, которая когда-либо существовала на земле. Мы купим себе машину… нет, две машины — для парадных выездов и для загородных прогулок. Мы накупим массу дорогих и редких вещей. Мы оборудуем себе на даче чудесное гнездышко, в котором будет очень мало забот и очень много любви. Мы станем принимать гостей два раза в неделю, а остальные дни будем проводить вдвоем… Или втроем?
— Послушай, — сказал Искандеров, — перестань ты, ради аллаха! От этих твоих посулов с ума сойти можно!
— Ты не сойдешь, — засмеялась Маргарет.
— Почему?
— Сходят те, у кого есть с чего сходить… Ну, ладно, идем за стол. Ты погоди, я немножко смою с себя твои трудовые объятия, а потом ты помоешься…
За столом настроение Искандерова несколько улучшилось. Как ни странно, ему не захотелось пить водку и он, вместе с Маргарет, выпил несколько стаканов легкого вина. Вопреки своему обыкновению, Маргарет тоже не расспрашивала его о служебных и прочих делах.
После обеда они немного поиграли в карты. Маргарет дважды выиграла, сказала, что хочет спать, и пошла укладываться.
— Только ты не возись ночью! — крикнула она из спальни. — Надеюсь, тебя клопы не кусают? Каждую ночь возишься и спать мешаешь.
— Ладно! — угрюмо сказал Искандеров.
Он тоже разделся и лёг. Но ему не спалось. Скрипнув пружинами тахты, он повернулся на другой бок. Все равно было неудобно. Он снова принял прежнее положение — снова заскрипели пружины.