— А в Подмосковье ты бывал?
— Нет, Гуля, не приходилось.
— Ну, тогда ты, значит, ничего не видел! В июле прошлого года я была в Старой Рузе. Ох, какая там красота, если бы ты только знал!..
И Амандурды как бы воочию увидел тонкие белоствольные березы, красивые и чистые березы, как мечты молодости. Они чуть слышно шелестят листьями, поверяя свои думы легким облакам, присевшим отдохнуть ночью на их кудрявых кронах. А утром облака продолжают свой облачный путь, а их место на ветвях занимают птицы, которые хором начинают славить солнце, прозрачный воздух, неповторимую радость жизни. Птицы скачут по веткам и роняют на землю капельки росы, осевшей на листьях. Солнце вспыхивает в падающих росинках тысячами маленьких солнц, и тебе кажется, что ты подсмотрел самое тайное и самое красивое, что только есть у природы.
Хочется смеяться. Хочется петь в полный голос. Хочется упасть навзничь на мягкую, словно бархат, траву и, раскинув руки, смотреть в ясную даль неба, и ощущать, как огромное счастье переполняет все твое существо, переполняет настолько, что если не поделишься с другими этим счастьем, сам не снесешь его оглушающей тяжести. Все кругом искрится, шелестит, щебечет — это голос жизни, голос мира, голос вечной радости и любви…
— Как чудесно жить на свете! — сказала Гуллер. — Видеть вокруг себя радостные лица друзей, знать, что ты необходима людям, и понимать, что можешь многое сделать для них. Лететь в космической ракете на другие миры или просто так бродить по берегу канала, провожать солнце и смотреть, как город зажигает огни… Как чудесно — просто жить, правда?
— Правда, — уныло сказал Амандурды. — Пойдем? А то мы на самый последний сеанс не успеем.
Лекция академика Морозова вызвала вполне понятный интерес среди жителей Нураны. Огромный зал заседаний городского Совета был наполнен до отказа. Празднично одетые люди переговаривались вполголоса, но людей было так много, что в зале стоял ровный и плотный гул.
Гуллер и Амандурды пришли за час до начала лекции, но мест уже не было. Вероятно, им так и пришлось бы простоять на ногах всю лекцию, если бы не Искандеров. Увидев затруднительное положение своего друга, он походил по рядам кресел и через несколько минут ухитрился втиснуть молодых людей на третий ряд.
— А ты говорила, что он плохой человек! — шепотом упрекнул Гуллер Амандурды.
Девушка пожала плечами.
— Может быть, и ошиблась.
— В другой раз не спорь со старшими.
— Учту на будущее.
— Тиш-ше! — зашипели на них.
— До лекции еще целый час! — огрызнулся Амандурды.
— Амандурды! Ты ведь обещал! — одернула его Гуллер.
Наконец на трибуну поднялся Морозов, и зал начал постепенно стихать. Маленький, круглый академик долго протирал очки, глядя на собравшихся прищуренными глазами, потом водрузил их на нос и потер руки.
— Товарищи! — начал он густым басом и вдруг широко улыбнулся. Эта улыбка как бы сняла напряжение первой минуты и установила дружеский контакт между докладчиком и слушателями. Зал задвигался, загудел и неожиданно разразился аплодисментами. Академик виновато развел руками, всем своим видом показывая, что он здесь не при чем. Шагельдыев, сидевший за столом президиума, позвонил в колокольчик, требуя внимания.
— Друзья мои, благодаря нашим огромным достижениям в освоении космического пространства, вы, вероятно, настолько искушены в селенографии, что рассказывать вам прописные истины о Луне было бы просто сомнением в ваших познаниях. Однако сейчас мы с вами стоим перед событием величайшей мировой важности: на Луну должен отправиться ракетоплан с людьми. Этим людям предстоит честь первыми вступить на почву Луны и на одной из ее вершин водрузить флаг нашей Родины — Союза Советских Социалистических республик.
Зал снова взорвался аплодисментами. Переждав их, Морозов продолжал:
— Но не только это. Перед космонавтами стоят очень трудные задачи большой научной ценности. По откликам некоторой части зарубежной прессы, научное значение предстоящей экспедиции значительно приуменьшено. Почему это делается, я думаю, комментировать не стоит, если вспомнить, что за океаном тоже готовят подобную экспедицию и стараются опередить нас.