— Гуля, подожди! — крикнул он и побежал вдогонку.
Гуллер немного опоздала. Она пришла в институт не в семь, а в половине восьмого.
Вахтер уже возился у арычной заслонки, собираясь отпустить институтскому саду его утреннюю порцию поливной воды. Девушка весело поздоровалась и полушутя заметила, что нельзя оставлять свой пост до прихода сотрудников.
— Уже пришли, — махнул рукой вахтер.
— Нурягды Рахманович? — ахнула Гуллер и помчалась в помещение. Но там был не Шагельдыев, а Искандеров. Гуллер сразу сделала строгий вид и, не спеша, пошла на свое место.
— У тебя случайно перочинного ножа нет? — окликнул ее Искандеров.
— Есть. А что?
— Достань, пожалуйста. Я сейчас подойду…
Она раскрыла окна в своей секретарской комнатке, подумала, что надо бы проветрить и у Нурягды Рахмановича, и подсела к столу. Все ее нехитрое хозяйство было аккуратно убрано в средний ящик. Она приоткрыла его и сунула руку, отыскивая перочинный нож. Что-то сильно укололо ее в палец…
Услышав отчаянный крик девушки, Искандеров ворвался в комнату. Побелевшая Гуллер сидела прямо на полу. Платье ее высоко подвернулось, но она ничего не замечала, она беззвучно шевелила губами, держа перед собой руку. На пальце алели две маленьких, словно два драгоценных рубина, капельки крови.
Расплескивая из графина воду, Искандеров торопливо наполнил стакан, кинулся к девушке. Она выпила, не соображая, что делает.
Грозный шорох заставил Искандерова отпрянуть в сторону. Из полуоткрытого ящика стола шипя выползала толстая — в руку — гюрза.
Искандеров схватил стул, с силой ударил по столу. Стул рассыпался, змея скользнула на пол. Гуллер придушенно закричала и забилась в конвульсиях.
Ножкой стула Искандарову удалось ударить гюрзу. Она закрутилась по столу серым вихрем. Вбежал перепуганный шумом вахтер, закричал что-то нечленораздельное, схватил обломок стула и тоже стал бить змею.
Гуллер лежала неподвижно. Черты лица ее заострились, веки закрытых глаз чуть вздрагивали.
— Скорую помощь! — закричал Искандеров и кинулся к телефону, второпях свалив на пол стакан. Стакан разбился. Ругаясь и давя осколки, побледневший Искандеров набирал номер «неотложки».
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Сомнения Рахмана-ага. Искандеров предлагает место секретаря Маргарет. Некоторые мысли Шагельдыева по поводу женского обаяния.
Неожиданная смерть Гуллер вызвала гораздо больше сочувствия, чем можно было предполагать. Ее знали и любили многие. Милая, вежливая, серьезная, она невольно располагала к себе всех знакомых, от своих сверстников до самых пожилых. По ее адресу частенько говорили соседки:
— Этот ребенок родился в счастливый день.
— Не сглазить бы, пусть все дети будут такими, как дочка Сапаргельды.
— Это радость матери и утешение отцу.
Отец Гуллер всю жизнь проработал ветеринарным врачом на отгонных пастбищах. В зной и холод, днем и ночью он колесил по пустыне на своем выносливом иомудском иноходце, часто появляясь в таких глухих уголках, где его никак не могли ожидать. Желанный гость у всех чабанских костров, превосходный знаток пустыни, он плохо знал большую воду и однажды утонул, переправляясь через канал.
Рахман-ага был близко знаком с этим неутомимым человеком.
Помимо общего дела, их роднила еще крепкая любовь к пустыне. Поэтому, когда Гуллер после гибели отца пришла к нему посоветоваться насчет работы, он принял самое горячее участие и сразу же позвонил Нурягды. Шагельдыев принял девушку учетчицей на строительство стартовой площадки, а потом взял к себе в институт секретарем.
Частенько интересуясь успехами Гуллер, Рахман-ага искренне радовался той атмосфере благожелательности и дружеского расположения, которую создавала вокруг себя девушка, радовался так, словно она была его родной дочерью. Он видел, что девушка растет честным, умным, хорошим человеком, и прочил ее в большие начальники. Мог ли он ожидать, что все, закончится так трагически?
— Где справедливость, ровесник? — сказал он идущему рядом с ним седобородому чабану. — На дрова рубят старый карагач, старый арык высыхает и исчезает под песком. А зачем нужно уходить молодому?
Длинная похоронная процессия двигалась медленно по главной улице Нураны. Звуки траурного марша Шопена спадали до горького шепота и вдруг взлетали мощным протестом негодования против бессмыслицы нечаянной и ненужной смерти. А когда они замирали совсем, сквозь шорох ног пробивался деловитый плеск воды в канале, — это значит: где-то внизу по течению закрыли шлюз, — доносились сигналы автомашин, лязг подъемных кранов на строительстве, щебетали беззаботные птицы. Жизнь шла своим чередом, словно в мире ничего и не изменилось.