— Вот мы построили город в пустыне. Люди собираются просверлить дырку до самой печени земли. Люди собираются лететь на Луну. Разве все это проще, чем скрутить крылья Арзаила? Он стар и глуп, он часто сбивается с тропинки и приходит не в тот дом, в который следовало бы.
Рахман-ага вытащил платок, вытер лицо и незаметным движением смахнул предательские слезинки: пусть горе велико, но никто не должен видеть, как плачет мужчина.
Белобородый чабан качнул лохматым тельпеком.
— Правду говоришь, ровесник. Она была очень хорошим ребенком. Слишком хорошим, чтобы долго жить. Сейчас, что ни скажи, может показаться неуместным, но я часто думал, что ей много не жить.
— Пусть умирают плохие, — грустно сказал Рахман-ага. — Это в старые времена на земле не было места хорошему, а теперь — наоборот.
— Змея не разбирает, хороший ты или плохой.
— Твоя правда, ровесник. Но разве может змея убить человека сразу?
— Среди этой гадости всякие бывают.
— В надпей пустыне таких нет.
— Говорят, змеи из Индии к нам приходят. А там каких только нет. — Чабан снял папаху, подставляя бритую голову прохладному ветерку. — Я недавно в журнале прочитал один случай. Около дома одного индийского крестьянина жили две больших змеи. Они были совсем как ручные, не трогали никого из домашних крестьянина. Как-то хозяин ушел, а в дом забрались злые люди, чтобы похитить детей этого человека.
— Погибели на них нет! — сердито буркнул Рахман-ага, невольно прислушиваясь к словам чабана.
— Подошли они к детям, а те с двумя змеями играют. Ну, злые люди и думают, что если те детей не трогают, то и их тоже не тронут. Да не тут-то было!
— Укусила?
— Сразу обе! Один злодей моментально посинел и умер. А второй убежал.
— Жаль.
— Да… Об этом случае один немецкий ученый написал. Вот после этого и говори, что среди безволосых гадов не встречаются самые неожиданные.
Рахман-ага тоже снял тельпек, освежая голову, и сказал:
— Все равно здесь что-то не так. Старый Берды Аллаяр много рассказывал мне о змеях. Уж он-то на своем веку повидал их достаточно. И никогда он не говорил о таких, что убивают человека сразу. Да и я тоже много их повидал… Нет, ровесник, здесь что-то не то.
— А какие мысли приходят тебе в голову? — поинтересовался чабан. — От испуга девушка умерла?
— Такие, как Гуллер, от испуга не умирают, — возразил Рахман-ага, — у таких сердце живет чужим горем, а не своим. А мысли ко мне, ровесник, приходят разные. Вот сноха моя старшая, например, стала похожа на тень на песке: глазами видишь, а ухватить не ухватишь, чем она живет, что думает. Или болезнь моей Биби-джан. Говорят: отравилась. Чем отравилась? Почему отравилась? Пятьдесят пять лет на свете прожила, ничем не травилась, а тут — почему? Это даже сам профессор не смог определить. И вот последний случай, с девушкой… Ты прав, ровесник: среди безволосых гадов встречаются всякие, но только ли змеи — безволосы?
— Кому могла помешать Гуллер? — удивился чабан.
— Не знаю, а только не одна змея виновата в ее смерти.
Четыре дня Шагельдыев пробыл в Карайске. Вернувшись, он прямо из аэропорта поехал в институт. В приемной ему навстречу поднялась незнакомая девушка. Он несколько секунд с недоумением смотрел на нее, пока не понял, что она — вместо Гуллер. Сухо ответив на приветствие, он прошел в свой кабинет и сел, позабыв, что ему нужно было в институте. Перед глазами стояло живое лицо Гуллер, звучал ее негромкий, но твердый голос.
Черт знает что, досадливо подумал он, была Гуллер — и нет Гуллер. Нелепость какая-то идиотская! Откуда могла взяться змея в ее столе?
Дверь осторожно приоткрыли.
— Нурягды Рахманович, к вам Искандеров. Можно?
— Что?.. А-а-а, Искандеров… Пусть войдет.
У Искандерова был подавленный вид. Он остановился у порога, словно не решаясь пройти дальше. Шагельдыев указал ему на стул.
— Как же все это произошло, товарищ Искандеров?
— Ума не приложу, Нурягды Рахманович. Я и сторожа спрашивал, и сотрудников института… Никто не знает, как могла гюрза попасть в стол к нашей Гуллер. Предполагают, что залезла ночью через открытое окно и в поисках укромного местечка забралась в ящик стола.